Девятый день

«Девятый день» Ф. Шлендорфа – экранизация мемуаров люксембургского католического священника Жана Бернара, узника Дахау, которого нацисты пытались сделать пешкой в своей игре по приручению Ватикана. Картина во многом напоминает польские фильмы на тему Второй Мировой: «Страстную неделю» А. Вайды и «Жизнь за жизнь» К. Занусси, поскольку, как и они сконцентрирована на конфликте человеческой совести и бесчеловечных условий жизни. Восемь дней, на которые герой отпущен из лагеря, становятся для него серьезный испытанием веры, искушением отречения от Бога и Церкви. Потрясающе точен выбор Ульриха Маттеса на главную роль (спустя семь лет он сыграет Эрнста Юнгера в картине Шлендорфа «Штиль»): исхудавшее лицо, изможденное лагерем тело, ясные глаза, в которых горит огонь веры. Не менее удачен и выбор Аугуста Диля на роль Рейнхарда, гестаповца, искушающего главного героя, извращенного интеллектуала, (напоминающего Максимилиана Ауэ из романа Д. Лителла «Благоволительницы»), предавшего свое предназначение ради душевного равновесия, которое даровал ему коллаборационизм. Этот человек без совести устраивает целые тирады, посвященные связи христианства и нацизма, заворожен образом Иуды, он – подлинный философ предательства, интертекстуально связанный с героем картины Б. Бертолуччи «Конформист». Режиссер вытраивает драматургию фильма вокруг выбора, который должен сделать главный герой, ведя бесконечные диалоги с родственниками, духовенством (которое тоже разделено в мнениях о нацизме, как и все европейское общество), гестаповцами. Структура ленты создается за счет достаточно уверенного монтажа, задающего ей неплохой темп, который не сбивается вплоть до самого финала. В некоторых сценах достаточно уместно использована ручная камера, ее нервные движения призваны передать состояние между жизнью и смертью, ставшее нормой в концлагере. Картина связана с фильмами о войне не только тематически, но и выборе художественных средств, порой манипулятивна, в некоторых эпизодах излишне давит на зрительские эмоции, ригористична в расстановке оценок. «Девятый день» повествует о силе духа и веры, самопожертвовании, добровольном возвращении в лагерь из чувства долга, моральный вывод фильма таков: лучше оставаться с обездоленными, чем быть среди предателей. Как экранизация документального свидетельства, написанного очевидцем, фильм достаточно убедителен, стремится сохранить выразительные детали, встречающиеся в тексте, соблюсти ощущение подлинности, правдивости, возникающее при чтении военных мемуаров.

Все больше убеждаюсь, что снимать фильмы о Третьем рейхе немцы умеют лучше всех. Не теряя убедительности, они при этом не становятся нравоучительны — качество, которым грешат многие работы отечественных режиссеров. Осудить их за это сложно, но, тем не менее, в том, что касается фильмов о нацистском режиме, я, кажется, останусь верным немецкому кинематографу до конца. 'Девятый день' - не исключение из этого правила. Круг проблем, затронутых здесь, не сводится к одному только рассказу об ужасах режима, хотя, безусловно, стороной их не обходит. За историей одного конкретного человека и конкретного выбора, стоящего перед ним, кроется вопрос о вере вообще, о предательстве безотносительно ситуации, о предательстве не Анри Кремера — Иуды, продавшего спасителя за тридцать монет. Девять дней Кремера - искушение Иисуса в пустыне. Ему то угрожают возвращением в ад Дахау, то обещают спасение по сходной цене, выбор из двух, разнозначно не оставляющих шансов остаться прежним. Девятидневный поединок Кремера с Гебхардтом - битва не борьба и зла, а, при всей кажущейся отвлеченности их богословского спора, двух людей, каждому из которых есть что терять. Гебхардт — уродливый двойник Кремера, глядящий на него из кривого зеркала вроде тех, что делают из людей лилипутов. Гебхардт — тот, кем Кремер мог бы стать, выбери он другую дорогу, тот, кто никогда не станет Кремером. Возвращение в Дахау пугает Кремера не меньше, чем мысль о лагерях на юге («Что вы видели там?» - спрашивает Кремер, а Гебхардт меняется в лице) - Гебхардта, но того огня, что горит в священнике, огня, который, как бы высокопарно это ни звучало, освещает ему путь сквозь любую мглу, в Гебхардте нет. Он слаб, он жалок, он труслив. Он обречен проиграть. Актерская игра здесь, безусловно, на высоте. Ранее неизвестный мне Ульрих Маттес, похожий на святого великомученика, кажется почти застывшим, на его изможденном лице живут только глаза, но в мрачной сдержанности своей он убедителен каждую секунду, прожитую его героем. Аугуст Диль, напротив, улыбчив, мил, обаятелен - и в ту секунду, когда сквозь эту маску вдруг проступает его животный страх, обнажающий всю глубину его лицемерия, бросает в дрожь. Можно спорить о том, был ли выбор Анри Кремера верным, не обрек ли он на смерть свою семью и своих товарищей, в конечном итоге - изменил ли этот выбор хоть что-то. Можно спорить о сути предательства, можно пытаться оправдать его, можно — клеймить. Но бесспорно одно - решение Кремера есть торжество несломленного духа, той истинной веры, которую не уничтожить ничем.