Носферату

Представь: в детстве в тебе проросло семя огромного дерева — больше тебя, больше всего, что ты знаешь. И всю жизнь ты обрубаешь ему ветки, тайком, чтобы никто не увидел, как оно рвётся вверх сквозь тебя. А потом приходит ночь, когда рука опускается — и ты позволяешь ему расти. Оно пронзает тебя насквозь, наполняет силой, которую ты гнал от себя всю жизнь, и ты впервые понимаешь, зачем всё это было. Ты впервые целен, но цена непомерная. Это и есть «Носферату» Эггерса, если снять с него помпезную готическую оболочку. Формально — вампирская история 1838 года: молодожёны Томас и Эллен, зловещий граф Орлок, чума, крысы, кресты по стенам. Но под барочной жутью спрятана вещь простая и интимная — драма женщины, которую с детства научили стыдиться собственной природы. Настоящий монстр тут не Орлок. Эллен сама говорит о нём: «это мой стыд». Вампир — не чужак, напавший извне, а материализация её задушенного желания, того, что общество назвало «истерией» и велело держать под замком. Вся чума растёт из одного корня — из подавленного, которому не дали имени. Кресты бессильны, врачи бессильны; помогает лишь тот, кто готов признать тьму реальной. Спасение приходит не через разум, а через встречу с тем, что в себе отрицал. Эггерс — фанатик достоверности, и фильм выглядит как ожившая гравюра: приглушённый, почти монохромный, снятый при живом огне. Но всё это великолепие — лишь рама. В центре Лили-Роуз Депп: в первой половине она играет подавление, во второй — высвобождение, и этот переход на глазах зрителя делает роль выдающейся. А Билл Скарсгард вернул своего Орлока к самому древнему образу вампира — не изящный соблазнитель, а нечто гниющее и телесное. И в финале Эггерс отказывает нам в утешении. Это феминистский хоррор в готической шкуре: чудовище здесь не вампир, а мир, превративший естественное желание в постыдную болезнь и не оставивший иного пути прожить его. Смотреть стоит не ради страха — пугает фильм мало. Ради того редкого ужаса, что не бьёт скримерами, а окутывает, как чёрная трава, и не отпускает. И ради дерева, что прорастает сквозь героиню в последнюю ночь — прекрасное и неостановимого опасное разом.

Главная проблема фильма — отсутствие живой боли. Всё слишком аккуратно, слишком выверенно. Эггерс умеет создавать картинку, но за ней нет ощущения, что мир действительно распадается. Это не страдания, а их музейная реконструкция. Чумная эпидемия тут показана как поверхностное эстетство. Лили-Роуз Депп играет так, что зритель видит все её исполнительские приёмы. Она конечно выразительна, но я не могу поверить ни едином её слову и жесту. К тому же оператор умело скрывает многие провалы умело акцентируя приближение камеры. Билл Скарсгард в роли Орлока так и не смог показать вековую скорбь. С ним будут происходить зрелищные метаморфозы, но его Орлок остаётся декоративным злодеем. Он тут лишь чудовище, очередной монстр, который лишь один раз будет действительно ужасен {справедливости ради нужно отметить жесточайшую сцену насилия над детьми, вот тут был показан неподдельный хищный оскал и инстинктивная животная жестокость}. Самое необычное в этом фильме то, что Добро сложно отличить от Зла. Едва ли героиню Лили-Роуз можно считать 'добродетельной девой', а Билл Скарсгард так и вовсе совсем не случайно похож на Николаса Холта. Будучи антагонистами они оба выглядят пустыми, лишенными сюжета существования. В любом случае, эти двое действуют в сущности в одной системе координат. Более выразительны второстепенные персонажи Уиллема Дефоу и Аарона Тейлора-Джонсона. Они ярко позиционируют себя, но так и остаются не раскрытыми. Озорство и позёрство Дефоу и горечь утраты Аарона оказываются лишь удачным дополнением, но никак не криком души. И конечно этих двоих сложно считать однозначными агентами Добра. Ключевой вопрос на который Эггерс так и не ответил - зачем было снимать ещё одну экранизацию романа Брэма Стокера. Что нового даёт этот фильм? Мурнау и Терренс Фишер в своё время переворачивали канон выдавая несколько смысловых парадигм. Раскритикованный многими за свою 'Дракулу' Ардженто подарил свежий взгляд на визуальный ряд. А тут уж совсем вторично. Авторы боятся показать невыразимое. В этом хорроре все выглядит правильно, сообразно правилам жанра и традициям экранизаций Брэма Стокера. Картина вышла как священный артефакт - никакой иронии. Стремясь к глубине на авансцену выходит поверхностность. Эггерс выдаёт очередной оммаж визуальным решениям. Но провокации нет. Его фильму не хватает текста, парадоксов, игры с жанром. Здесь всё слишком академично. 'Носферату' Эггерса будто визуальный шедевр без огня. Или, как музейный экспонат, а оттого смотреть его совсем не страшно 6 из 10