Загадочный пассажир

Как обычно, наименования жанров пишут те, кто в глаза не видел этот фильм. Самым большим разочарованием для наивного зрителя будет ожидание от этой картины убийства в вагоне поезда с последующим детективным расследованием, кто это сделал. Ничего подобного здесь нет и не будет: это не триллер и не детектив, а старая-добрая психологическая драма, разворачивающаяся на фоне очень красивого роуд-муви. С первого же кадра вокзала становится ясно, что перед нами «тотальное кино», каждый элемент которого будто бы обладает личным сознанием, даже сам поезд и предметы в нём. Едущие к морю беззаботные пассажиры, словно совершают путешествие во вновь обретённый рай: столь мифическим и таинственным кажется вроде бы обычный пункт назначения, если не принимать в расчёт всё то мрачное и ужасное, что довелось пережить полякам двумя десятилетиями ранее… полосатые пижамы, душные, тесные коридоры и купе навевают не самые приятные ассоциации... в поезде мы увидим очень разных, интересных и довольно заурядных попутчиков; у каждого есть свои секреты, которые откроются в финале; каждый травмирован чем-то личным… но все эти жизненные неурядицы являются лишь отголосками и воспроизведениями того, чем травмированы абсолютно все… об этом не говорят, не страдают, не рефлексируют... до того самого момента, пока случай не обнажает коллективные язвы, превращая вежливых культурных людей в озверевшую толпу, готовую агриться на рандомного чувака, только потому, что кто-то где-то назвал его убийцей. Тут-то и вскрывается коллективная травма польского народа… а затем снова схлопывается и уходит глубоко в бессознательное, уступая место путешествию в новую счастливую жизнь. И хотя поезд уже прибыл на конечную станцию, это путешествие продолжается...

В мужском купе поезда, везущего отпускников к Балтийскому морю, встречаются таинственный мужчина, потерявший билет, и женщина, купившая билет с рук. Оба хотят одиночества, но вынуждены смириться с соседством. Вагонные попутчики обсуждают последние газетные новости – мужчина убил жену и скрывается от возмездия. Впрочем, так или иначе убийцами к концу фильма окажутся все, и с действом в Восточном экспрессе тут не будет ничего общего. Лёгкий вокализ опенинга вскоре станет навязчивым пыточным шумом, а толпа, наблюдаемая кем-то сверху, толпа, забивающая отпускной поезд, станет Дикой Охотой. И двое будут дёргаться от прикосновений, и будут искать пары, томиться, млеть, да так, что поезд покажется местом соединения, но окажется местом одиночества. Поезд в кино и жизни – замкнутая локация, смена пейзажей и лиц, исповедальня, в поезд вмещают любовные романы, которые длятся недолго и могут не иметь продолжения, детективы, фильмы-катастрофы, роуд-муви; их полно. Но в поезде, как мы помним, произошло и объяснение Позднышева, обвиняющее похоть; у поезда и Каренину искал Вронский, сгорая от страсти. Отвергнутый любовник, преследующий героиню, становится поневоле символом прилипшей беды, от которой никуда не уедешь, и которая отстанет только тогда, когда одиночество, эта ложная свобода, поглотит тебя с головой; но он и сам жертва, остающаяся с болью, словно перекачанной из опустевшей героини. Так будет у режиссера и в «Матери Иоанне». В «Матери Иоанне» зло густо, почти материально, но оно так по-толстовски связано с любовью, точнее, гормональной, физической ее стороной, что, кажется, не находишь, где начинается одно и заканчивается другое. Странная большеротая женщина переходит из одного фильма в другой, неся свою похоть, как камень, и неся же жажду великого, будь то духовный подвиг, будь душевное движение. Суть истинного убийства летает в пространстве кинофильма между щекочущим нервы детективом и пошлым, как все остальные, событием, - даже туфелька Золушки будет пошлостью, - но оно, в свете «Матери Иоанны», получает какое-то иное измерение, становясь альтернативным распятием, где вместо Праведника – преступник, а вместо Иуды, со всем сосредоточенным на себе последним взглядом перед Голгофой, - невиновное, хотя и не невинное существо, столь же жадное, сколь был жаден висельник Иуда, но не до денег, а до любви. И ей ничего не надо, кроме того, чтобы получить, добыть, завоевать эти тридцать сребреников любви, благодарности; но надежды её так же коротки, как короток путь в поезде. . Последние кадры не только напоминают апокалипсис; они утверждают превосходство разрухи над человеческим стремлением к порядку и причинно-следственной связи. Эта реалистичная до зубовного скрежета лента тянет сухую ноту пост-, она – вся из симулякров. Последние кадры опустевшего поезда – это оболочка личинки с обрывками плоти, из которой вместо стрекозы вылупился сгусток воздуха, пшик. Вещи, явно имевшие такой смысл для всех попутчиков, так обласканные камерой, вдруг становятся чем-то совершенно ненужным и бессмысленным; таким же бессмысленным становится и море, таким же – и люди друг для друга. Сошедшая с поезда прямо в реку крестного хода агница вдруг исчезает для юного ухажёра, банальная жена, встречающая героя, словно обессмысливает его, утратившего флёр романтики. Фильм – лента железная, как железо, стучащее по рельсам, фильм, отмеряющий что-то дурное для человека, режущий ножом и подающий по частям. Фильм, как и поезд, идёт от станции к станции, и на каждой совершается что-то обыденное до тошноты. Поезд делит пространство так, что всё за окнами кажется безбрежной далью, дающей спасение: лес, где можно спрятаться, дальнее море, сулящее отдых, закат, куда можно за руку увести любимую, - романтика влюбленности, будоражащая нервы романтика преступления. Но пошло даже до дыр затёртое дьяволом зло. Кажется, в затхлости рождающееся сопротивление вызывает взрыв, и вот появляется свежий воздух, и поезд размыкается; но вскоре смыкается снова. И человек облегченно засыпает, но уже не разслышать рокового сравнения купейных полок, и не разверить в то, что облегчение пришло от разрядки, с катарсисом не имеющей ничего общего.