Наша история

Если «Нашу историю» перекодировать на язык полиции нравов, выйдет набор околокриминальных типажей и ситуаций. Здесь действует пьяница-автомеханик с подозрительным чемоданом денег, вокзальная шалава, ее сутенер, его приятели-шалопаи… По ходу событий герои не раз посягнут на чужую собственность, дом, даже на чужую жену. Они будут пить, скандалить, драться, праздно шататься – что для записного моралиста или представителя власти тоже является «питательной средой преступления». Словом, все это предосудительно, «с душком», и если бы сюжет снимала условная Гай Германика, вышла бы окровенная «чернуха». Однако эта криминальная фабула бесконечно далека от смысла «Нашей истории», сделанной с французским шармом, утонченным юмором и чувством прекрасного. Начать с того, что персонажей Блие невозможно изъять из рассказываемой истории – в этом случае, как морская медуза, они просто превратились бы в кусочки слизи, потеряли бы самое себя. Кажется, что героиня Натали Бай – потаскушка из парижского пригорода, стоящая на уровне или ниже того самого социального дна, что до Великой французской революции называли просто «сволочью». Вроде бы в чувствительном автомеханике, не расстающемся с банкой пива (поклонники Алена Делона были в ужасе от этой роли), тоже нет ничего симпатичного – как нет шарма в бытовом алкоголизме. Но в мире Блие, как в «Парижских тайнах» Сю или «Отверженных» Гюго в человеке важно только человеческое. Социальные маркеры, паспортные данные, обывательские стереотипы – все это ненужная шелуха, отвлекающая от человеческих отношений, подлинных ценностей любви и дружбы. В киноутопии Блие социальные статусы, материальный достаток или «паблицитный капитал» отменяются сразу и навсегда. В «Нашей истории» имеет значение только, кто кого любит и как умеет держать речь. Если «враг – это тот, чью историю ты слушать не обязан» (формула из «Диалогов о Ближнем Востоке»), то друг – тот, чью историю мы внимательно слушаем, и частью которой становимся. В «Notre histoire» все события образуются таким включением в рассказ другого, созданием общего повествования, интеллектуальной и эмоциональной полифонии. Метод Бертрана Блие – свободные монтажные ассоциации, переплетающие фантазию и реальность – именно в «Нашей истории» оказывается идеально увязан с содержанием. Что бы ни выдавали за реальность произведения с линейным повествованием, но в действительности наша жизнь – это поток калейдоскопических впечатлений и событий, врывающихся в сознание многоканально и хаотично. Конечно, когда мы рассказываем о пережитой сцене другому, мы наводим в хаосе порядок, выбираем себе выгодную роль, закругляем или выпрямляем сюжет – словом, создаем «историю», как в картинах Бертрана Блие. Мы требуем особого внимания, понимания, участия, как любой персонаж второго плана: например, субретка-служанка в разговоре с Делоном: – Это история одного мужчины, который находится в комнате служанки с девушкой, которой надоело быть прислугой. Ей очень хочется изменить свою жизнь. Ее мечта – встретить мужчину, немного старше нее, который увезет ее в Париж, где она станет замужней женщиной. – Да, но этот тип устал. Он, не переставая, пьет два дня, и он не может одновременно иметь дюжину историй. Он должен выбрать одну и за нее держаться. Но выбор одной повествовательной линии или одной истории – это, конечно, только иллюзия правильности и порядка. В мире Бертрана Блие, направляясь в свой домой, укладываясь в супружескую постель, вы можете оказаться в чужом доме и с чужой женой. Но, как известно, «все счастливые семьи счастливы одинаково»: в одинаковых домах и интерьерах. – Пойдем, поспишь в моем доме, мы потеснимся! – Я не люблю твой дом! – Он такой же как и твой, балбес. Они все одинаковые – наши халупы. Те же телевизоры, те же холодильники, те же кровати. Только жены другие. Если в повседневной жизни мы часто переключаемся на подруг наших подруг и друзей друзей (по Лакану, любовь носит скользящий диагональный характер), то справедливо, что и мире Бертрана Блие внешние обстоятельства сливаются и нивелируются. Важнее различать персональные истории и фантазии, проецирующие подлинный образ личности – стилистически и содержательно оригинальный. Каждый из нас – это ходячий текст с характерными словечками, интонациями, манерой шутить и смеяться, привирать или быть убийственно серьезным. В зависимости от яркости и привлекательности воплощаемых в разговорах и на деле фантазий, мы втягиваем в них другого, делаем его частью сюжета. Как сказал Делёз: «если ты оказался в мечте (фантазии) другого – значит, тебя поимели». В «Нашей истории» эта истина буквализируется: автомеханик Робер Авранш кочует из постели как герой-любовник чужих и своих историй. Но единственный способ выбраться из чужой фантазии – взять сюжет в свои руки, переписать историю, переиграть роли. Так жизнь превращается в творчество, коммуникация – в искусство. Блие восстанавливает неписанные законы Галантного века, когда умение остроумно импровизировать, поэтично выражаться было совершенно необходимо для светского общения и вообще социализации. У Алена Рене «жизнь – это роман», у Бертрана Блие, жизнь – это переплетение сочиняемых на ходу историй. Служанке хочется, чтобы сюжет вращался вокруг ее желаний, сосед, разбуженный шумом, на время берет ниточку сюжета в свои руки, кресло титульного героя занимает случайный пассажир. В спектре методологии киноабсурда (к которому относятся фильмы Луиса Бунюэля, Роя Андерсона, Киры Муратовой и др.) эта методика номинально может быть понята как абсурд случайных ситуаций, сближений и подмен. Здесь у каждого есть возможность обменяться с другим своей социальной ролью, домом, женой – как и в комедиях положений. Но в содержательно смысле я назвал бы метод Блие «гуманистическим абсурдом». В логике цинического разума, в мире, где человеком торгуют оптом и в розницу, подлинно гуманистическое поведение абсурдно, как внезапная приязнь и верность. Удивительная непрагматичность, неуместность, даже неадекватность поступков тех, кто переступает через собственную ревность или жадность в выражениях любви и дружбы к первому встречному (та самая любовь к дальнему, о которой говорил Заратустра) – это общее качество героев Бертрана Блие. Ужасу и абсурду функционирования современного «человейника», с его безумной одержимостью деньгами, развлечениями, «успешностью» и карьерой можно противопоставить только такой абсурд беспричинного гуманизма. Метод Бертрана Блие, таким образом – это переворачивание не ситуации, но нашего к ней отношения. Если в комедии положений местами меняются муж и любовник, жена и посторонняя женщина, то в «Нашей истории» похожая коллизия имеет два измерения. Во-первых, нашим ближним действительно может быть случайный человек, подсаженный судьбой за одну школьную парту или в один автобус. Это потом мы убеждаем себя, что живем с единственным и незаменимым. Но ведь это означает и еще то, что любой случайный прохожий тоже может стать твоим закадычным другом. Поэтому этика кинематографа Блие – это абсурдная этика признания другого человека человеком. Только и всего… 10 из 10

Пещера полная алмазов, рубинов... Ты - самый желанный, ты - самый любимый, Твой портрет - в желтой прессе на первой странице. И ты понимаешь, тебе это Снится... Тебе это снится... Начну с того, что фильм очень напомнил что-то из Линча. Сюжет есть, но его нет, контуры размыты и одна история плавно переходит в другую. Возможно, что-то вроде 'Малхолланд Драйв'? Один герой говорит: 'Я расскажу историю о том, что...', но новый эпизод начинается немного раньше этих слов, прологом о том, кто нам будет повествовать. В каждой истории есть что-то вполне обыденное, но заканчивается все обычно абсурдом. И только самая последняя история показывает некоторый смысл всего происходящего, в ней мы находим объяснение побега нашего автомеханика. Он возвращается к той, которая не отпускала его ни на минуту, к той, которую он видел в лице почти каждой, которую пытался удержать, каждой, чью улыбку он так долго хотел увидеть. Были и другие женщины, но сколько бы он с ними ни был, события поворачивались так, что он все равно уходил на поиски неё. Все герои подталкивают героя к ней, все истории заканчиваются его побегом. И только последняя заканчивается прибытием (поезда и героя) туда, куда он стремился, в отличие от других сцен, там мало людей и они центральные, второстепенные, стоят в стороне и не смеют больше к нему приближаться. История закончена. 'У тебя есть жена и дети' - говорят друзья и сам герой это понимает, но к жене возвращаться не хочет, почему - мы узнаем в конце. В конце же, он видит ее, понимая, что это снова она, а не та, которая сделала ему больно. Он ее прощает, и тогда становится понятно, как он ее любит. После просмотра у меня остался печальный осадок какой-то недоговоренности. 9 из 10