Книги Просперо

При просмотре данной картины, мне вспомнилась история создания 'Калигулы'. Когда в уже готовый и, кстати, отличный исторический фильм постфактум добавили порно-сцены, чем обнулили всю режиссерскую работу. Гению не нужен примитивный инструмент, такой как натурализм или эпатаж. Он на то и гений, что в его паузах и недосказанностях, порой больше содержания, нежели в избыточных полотнах и повествованиях иных гринуэев. В данном же случае авторы попросту паразитируют на гении Шекспира. Бесхитростное чтение классики на фоне масонских символов, языческих мистерий и бесконечных, чаще безобразных голых телес... Я не ханжа, но отказываюсь считать это искусством. Более того, очень хочется назвать вещи своими именами. Порнографию порнографией. Экскременты экскрементами.

Если взять текст шекспировской «Бури» (не принципиально, в каком переводе, лично я пользовалась переводом Донского) и просто методически посчитать, сколько раз там встречается слова «книга», «книги», «книжный» и остальные производные, то получится, на самом деле, очень небольшое число – всего штук восемь на всю пьесу. Большая часть приходится на монолог Калибана, требующего от Стефано убийства Просперо: …Убей его во сне. Но только книги захвати сначала. Ему ты череп размозжи поленом, Иль горло перережь своим ножом, Иль в брюхо кол всади. Но помни - книги! Их захвати! Без книг он глуп, как я, И духи слушаться его не будут: Ведь им он ненавистен, как и мне. Сожги все книги. Помимо этого монолога, есть ещё три мимолетных упоминания книг. В первом случае Просперо рассказывает о доброте Гонзало, что тот не только спас волшебника с маленькой дочкой, но и позволил ему забрать с собой наиболее ценные фолианты, которые Просперо «превыше герцогства» ценил; во втором – Шекспир намекает на то, каким именно способом Просперо вершит своё колдовство: Я не могу таким же быть счастливым, Как те, кому все эти чувства внове; И все-таки я бесконечно счастлив. Но мне уже пора вернуться к книгам: Немало предстоит еще свершить. И в последний раз Просперо упоминает книги в своём финальном монологе, когда прощает всех своих обидчиков и принимает решение отпустить прислуживавших ему эльфов… а также утопить все свои книги в море, «куда ещё не опускался лот». То есть, получается, книги, конечно, важная составляющая образа образованного книгочея Просперо, но не то чтобы основная: всё-таки это история о мести оскорбленного колдуна, а не рефлексия изгнанного интеллигента. Почему Гринуэй для своей экранизации выбрал именно такое название? Причём тут книги и зачем строить вокруг них всю образную систему фильма? Ну, в первую очередь потому, что это НЕ экранизация. Это фильм по мотивам: реконструируя (более-менее) сюжет оригинальной пьесы, «Книги Просперо» на деле оказываются двухчасовым признанием в любви средневековой культуре. Организация кадра построена таким образом, что волей (или неволей, у менее просвещенного зрителя) вызывают ассоциации с живописью Высшего Средневековья – с многоплановой постановкой, обилием персонажей и символических мизансцен, не заслоняющих, впрочем, основной сюжет, постоянным движением – камеры ли, персонажей ли, декораций ли, реквизита… В первую очередь, конечно, вспоминаются Босх и Брейгель-старший, но куда уместнее было бы сравнить происходящее перед глазами зрителей с живописью кватроченто и особенно Ботичелли: это такая светская и при этом одухотворенная итальянская условность, с яркостью красок, четко обозначенной перспективой и организованным вектором движения. Но при этом фильм не занимается просто воспроизведением или отсылками к произведениям мировой живописи конкретного периода: это такой кинематографический коллаж, составленный из обрывков средневековых текстов, условной (и порой фарсовой) театральности, анимации, кусков оригинального шекспировского текста «Бури», зачитываемого вслух Джоном Гилгудом, придуманных же Гилгудом монологов о видах волшебных книг, самих книг Просперо, необыкновенных и невероятных, балета, цитат, отсылок, прямых изображений цитируемых художественных произведений (картин или иллюстраций), воспроизведения их сюжетов на экране… Впечатления неповторимые: редко когда театрализованность достигается не за счёт кинематографического упрощения постановки (съемки на среднем плане в ограниченном пространстве), а за счёт кинематографических же средств – монтажа, движения камеры, постановки кадра – причем не на сцене, нет, а в специально созданном павильоне. Впрочем, насколько тут уместно определение «театральности» - тот ещё вопрос. Конечно, «Книги Просперо» - это не «Буря» Джулии Теймур, это куда более условное и пластическое зрелище, которое, в принципе, можно отчасти реконструировать в театре. Но как в театре передать рассказы о книгах? Как воспроизвести ту особую магию, которая возникает, когда кинозрителю показывают обрывки текстов, иллюстрации из тех или иных книг, их магические свойства? А ведь не создашь эту библиофильскую завороженность коллекцией Просперо – не сыграет так сильно финал, где он уничтожает эти невероятные, потрясающие книги, не возникнет вот этого спорного чувства, когда вроде и понимаешь, зачем и для какой цели персонаж это делает, но при этом не можешь избавиться от почти физического страдания из-за такой утраты… Так что нет, «Книги Просперо» - это, безусловно, фильм. Расширяющий понимание того, как может выглядеть фильм и на что способна кинематография, пусть даже использующая язык других искусств, но разве же это плохо? Честно говоря, после «Книг Просперо» страшновато смотреть «Гольциуса и Пеликанью компанию»: не обернётся ли прямое использование театральной эстетики во вред истории, особенно когда мы уже видели, насколько органично чувствует себя театр в кинематографе Гринуэя?.. Но тут, конечно, надо смотреть.