Трагедия мстителя

Молодой человек по имени Виндичи возвращается в родной Ливерпуль, чтобы отомстить медиамагнату по кличке Герцог за убийство невесты. У Герцога пятеро сыновей-извращенцев: один спит с собственной матерью, второй преследует сестру Виндичи, третий силой принуждает к сожительству дочку лорда… Все вместе они вынашивают план убийства отца, чтобы поскорее занять его место. Тут-то и появляется Виндичи, цель которого - войти в доверие к ближайшему окружению Герцога, чтобы потом начать сеять зёрна раздора. Их всходы приводят к ужасающим последствиям… Самая кровавая пьеса Томаса Миддлтона, автора из ближайшего шекспировского окружения, появилась в 1607-м году, через 7 лет после «Гамлета». Фабулы обеих трагедий почти одинаковы: главный герой мстит отравителю. Только что Виндичи, в отличие от Принца Датского, появляется уже абсолютно готовым к миссии возмездия, без всякой рефлексии и проклятых вопросов типа «быть или не быть». Он не попадает, как Гамлет, в мышеловку, а сам сознательно плетёт кровавую интригу, в сетях которой запутываются Герцог и его многочисленные сыновья, и в итоге гибнет масса невинных. В оригинальной трактовке Алекса Кокса события первоисточника перенесены в ближайшее будущее. Это позволяет активно задействовать обширный арсенал современных технических средств и экстравагантный дизайн модельеров 'от кутюр', умело играющих на личной ностальгии Кокса по панку 1970-х. Режиссёр, прославившийся пятнадцатью годами раньше как раз панковской драмой 'Сид и Нэнси' (о взаимоотношениях звезды панк-рока Сида Вишиоса с американкой Нэнси Спанген) хоть и обращается на этот раз к классической английской трагедии мести, действие всё же переносит в постапокалиптический Ливерпуль 2011-го года. Шекспировский коллега соединил аморальность персонажей Ренессанса с бурным кипением страстей. В результате через 400 лет Виндичи снова стал актуальным героем, не отягощенным комплексами и сомнениями, типичным футбольным болельщиком «Ливерпуля», из тех, что любят устраивать на стадионах погромы. Высокопарный слог Миддлтона отважно спаривается здесь с современным уличным сленгом и множеством аудио-визуальных примет нового времени – шикарными авто, телевизорами, музыкой группы Chumbawamba, пирсингом и хамскими выходками в отношении власть имущих. XVII век, декорированный гигантскими зеркалами, на фоне которых мог появляться Герцог, запросто превращается в наше будущее с такими же гигантскими видеомониторами, окружающими медиа-магната. А лондонское отребье елизаветинской поры – в современных уличных молодчиков с бейсбольными битами, ряженых в панковские одежды, как раз напоминающие костюмы времен Елизаветы. Благодаря тому, что много лет назад Шекспир создал некую универсальную матрицу, появилась возможность каждую эпоху начинять её разным содержанием - в духе соответствующего времени. Новому интересу к средневековому наследию способствовало кино. В 1995-м Ричард Линклатер отважно адаптировал 'Ричарда III', перенеся его в середину XX века. В 2000-м американец Майкл Альмерейда снял свою постмодернистскую версию «Гамлета». Теперь очередь дошла и до младшего шекспировского современника Томаса Миддлтона, из наследия которого Кокс довольно ловко скроил прообраз хоть и условного, но всё же узнаваемого мира.

О, Алекс Кокс, могли ли ожидать мы столь сильный всплеск, внимания достойный. Творчество, едва ли примечательно и ярко, выделяется на фоне творческого пути вероятно лишь драма «Сид и Нэнси», уже отличающаяся своей экстравагантностью кадра и ярко выраженной эксцентричностью персонажей. Что же представляется нашему глазу, в котором все реже и реже появляется блеск, вызванный восхищением киношаманами, способными творить чудеса? Мы видим не только искуснейшую экранизацию первоисточника, но и уже начинаемую оттачиваться и выкраиваться из исполинских шмотьев пестрого сукна действительно оригинальную обертку, в которой можно распознать собственный стиль режиссера, являясь в совокупности с необходимой долей интеллекта и мастерства чудодейственной силой, которая приковывает к экрану и пронизывает своим посылом до самых кончиков пальцев. Многогранная, емкая, обличающая порок и добродетель, трагедия Тернера (ее же приписывают и Миддолтону, однако высказывается мнение, что у него вроде бы талант на комедийные бахвальства, коими он собственно и занимался, а что ему на голову упало, чтобы написать трагедию с резко разнящимся стилем от его собственного, непонятно, однако оставим право копаться в прошлом тем, которые на него в силу своих полномочий и претендуют). А много ли найдется людей, знающих творчество такого современника Шекспира, как Тернер? Едва ли! Автора трагедий, пронизанных едкой спесью всех сторон души всея человека великого, пьес, которые по пальцам пересчитать, принять и не подавиться. Действие, разворачивающееся в 1607 году у Тернера, смело перенесено Коксом в наши дни, да как разукрашены они – в глазах рябит от количества пестрых нарядов и пирсингов во всех частях тела – такая экстравагантность вслед за кадром смятой ржавой бочки, медленно перекатывающейся через свое дно, остановившейся перед автобусом, полным крови, трупов и мух – единственных живых существ, как то заинтересованных в случившейся трагедии - и вот на сцене появляется единственно выживший, сам дьявол во плоти, мститель, идущий творить суд над царственным вертепом – за добродетель, сгинувшую в мир иной и оставившую от себя лишь череп с безобразными провалами. Трупы, мухи, вершитель судеб, олицетворяющий истинное правосудие, рифмованные диалоги – а ведь пьеса, не так ли, пирсинг во всех видимых частях тела, раскрашенная мразь... Что же дальше? А перед нами предстает семья герцога. Стяжательство и амбициозность, оправданный природный грех, поощряемый похотью и эгоизмом, эгоцентричностью и цинизмом, пороками во плоти, смело насмехающимися над добродетелью и целомудрием. Инцест, коррупция и беззаконие – казалось, рамки, ограничивающие сию червивую тушу уже размыты, наплевать на всех и вся и нет ничего, связавшего бы по рукам и ногам порок и взявшего его рьяный пыл под уздцы. Всех убийств разменная монета – месть. Пришел час – все логово должно предстать кланом передавленных вшей, деловито снующих в своей среде и диктующих свои правила. Реклама, телевидение – зомбированное подрастает поколение, ничуть не лучше, чем сейчас, одна лишь разница – в людских идеалах и осознании всего этого. Итак, борьба началась. С чего начать? С сестры и матери, конечно же. Возьмет ли алчность и соблазн верх над людьми, в чьих сердцах еще горит частичка добродетели, а ненависть к пороку сменилась злобой и агрессией на него же, но в других. Герцог – сама алчность, играя на пианино, цинично насмехается над их борьбой, сестры и матери - двух добродетелей, седоволосый, с пустым отсутствующим взглядом, однако всем свои нутром выставляющий старость как вместилище разврата, полное свежих и молодых желаний. Что предпримет наш судья? Яблоко раздора. Порок, сам себя изъевший изнутри. Удастся ли? Не стоит сомневаться, ведь есть все же изъян у царственного вертепа – они слабы и не всегда неумолимы. Дав трещину в таком зазоре – что скажешь, рана загноится, так как внутри процветает дизентерия и из самых недр питаются ядом вирусы. Трещина, которая вливает в семейку недоверие – раскрытый инцест и последующая волокита препирательств и борьбы. Герцог, направляемый желаниями в ловушку от своей необузданной силы и погиб. Все напоминает собой в ряд выстроившихся солдатиков (а ведь людьми они давно перестали уж быть). Падение одного дает толчок и влечет падение остальных. А удержаться на ногах они и не могут – подпорок нет. Но ведь без покаяния нет благочестья. Добродетель, погрязшая в соблазнах, искушаемая всеми правдами и неправдами, местами поддалась. Но в отличие от порока у добродетели есть сила – получив толчок, качнувшись, не упасть. А от такого потрясенья лишь прочнее ощущать почву под ногами. Рухнула стена разврата, горнило пороков и человеческих зловонных язв зарыто в землю. Мститель, излил свою желчь, едва от нее не захлебнувшись, движимые золотом и похотью разоблачены, добродетель очищена, целомудрие спасено. Дело сделано? Неповторимый стиль Кокса, получивший такое яркое выражение в представленном творении превращается в его собственный хлыст, который он неизменно держит у всех над головой, одновременно не лезши первым в драку и не задираясь. «Да, все как на подбор. Безмозглый век! От вожделенья все рехнулись словно». По сути, фильм представляет собой и антиутопию, и откровенный декаданс, и еще не накалившуюся до предела атмосферу современности – ведь такие герои, как в данной пьесе, всегда были – будь то 1607 год или наши 2000-е. Нет, фильм не бросает перчатку, но делает смачный плевок в сторону не только власти, но и самого размытого понятия царствования как такого. И не все еще потеряно, пока среди франшиз Нолана и Ричи может затеряться, наслаждаясь лишь тенью их величия, малоизвестный киношедевр вроде «Трагедии мстителя» Алекса Кокса. Revenge!