Под сенью цветущих вишен

Экранизация классического романа Анго Сакагути, вышедшая в далёком уже 1975 году, до сих пор не потеряла своей жуткой красоты. Начинающаяся со смыслового контраста, кардинального опровержения привычной действительности, в которой цветение сакуры - прекрасное, почти праздничное явление, фильм постепенно погружает зрителя в настоящее безумие. Правда, безумие это совершенно иного рода, чем какое-либо хардкорное визионёрство или кровавый фатализм. Режиссёр Масахиро Синода грамотно использует литературную основу, выстраивая экранное действие поступательно, с каждым новым эпизодом приоткрывая новые грани, казалось бы, весьма простой истории. Одинокий звероподобный разбойник во время своего очередного налёта пленяет столичную красавицу и решает сделать своей женой. Точнее одной из, забитых и запуганных, живущих в затерянном посреди леса деревянном бараке. Но похищенная оказывается не так проста, и уже с момента первой встречи (в буквальном смысле) садится на шею своему похитителю, чтобы навсегда изменить его жизнь. И через всё это рефреном проходят отголоски сумасшествия, которое захватывает несчастного путника, оказывающегося в лесу цветущих вишен. Бесконечный гул заплутавшего в кронах ветра и белая пелена сыплющихся лепестков завладевают разумом и затмевают взор, и человек бежит сломя голову, ещё не зная, что уже обречён. Точно так же дикий грабитель постепенно забывает себя перед холодной и прекрасной, как лёд дьяволицей. Любовь, исступление и бесконечные манипуляции - кажется, что этой истории нечем удивить, и конец уже читается между строк, но потом начинают падать головы. Мужчина, привыкший мыслить односложными категориями, злодей с немытыми патлами и широченными панталонами - он даже не задумывается над тем, а стоит ли убивать ради кого-то. Отрубленные головы постепенно заполняют экран, становятся аддиктивным наваждением и фетишем на грани некрофилии. Театр мёртвых начинает коррелировать с вычурными постановками-представлениями живых, а действие постепенно меняет локации и перемещается на городские улицы. Сложные ракурсы и косые кадры цветущего пейзажа уступают место угловатым геометричным декорациям, пока сердце героя поглощает тоска. События уже не кажутся столь тривиальными, как в начале, а лаконичная по своему содержанию сказка с каждым шагом всё сильнее теряет связь с реальностью. Путы трансцендентной печали и обречённости начинают сжиматься всё крепче, и впереди остаётся лишь одной - бесконечный гул и белая пелена. Драматичный финал возвращает героев к началу, оживляет воспоминания и выглядит грандиозным по своей режиссуре даже спустя десятилетия. Масахиро Синода ставит его до жути расчётливо и эмоционально, кульминационным аккордом наконец-то демонстрируя то, о чём говорилось ещё в экспозиции. То, от чего цветение сакуры стоит бояться.

Говорят, ханами — относительно новый обычай. Говорят, раньше японцы не предавались светлой грусти о течении времени, наблюдая за опадающими лепестками сакуры, а избегали оказываться под сенью цветущих вишен — считалось, от этого можно сойти с ума… Однажды, в ту давнюю пору, когда еще не существовало обычая ханами, на затерянной в горах тропе полудикий лесной разбойник убивает благородного господина, чтобы увести с собой его красавицу жену. Однако новоиспеченная вдова недолго горевала — даже не взглянув на еще не остывшее тело своего погибшего супруга, она повелительно машет изящной белой ручкой и говорит: «Да, я стану твоей женой, если ты донесешь меня на спине до самого дома. Ты ведь сильный?..» Издревле так повелось: мужчина — добытчик, женщина — хранительница очага; мужчина завоевывает новые территории и богатства, женщина — находит им применение; мужчина показывает и применяет свою силу, женщина — обуздывает эту силу, указывает ей русло и конечную цель. Но что, если целью женщины является не создание семейного уюта и не хранение домашнего очага, а лишь потакание собственному тщеславию и извращенной фантазии, которая от скуки становится все изощреннее? В ленте Масахиро Синоды «Под сенью цветущих вишен» архетипичный мужчина и архетипичная женщина предстают перед нами в образах смелого и сильного разбойника, что не убоится никого ни в горах, ни в столице, и его жены невероятной красоты — и демонического нрава. Однако этот нрав проявляется вовсе не в скандалах или ревности. Кроме красоты, у этой женщины нет ничего — ее ум и тело пребывают в праздности, а нередко от праздности до преступления — рукой подать. И вот неуемная энергия, сила и смелость разбойника уходят на удовлетворение низменных жениных желаний, в которых с течением времени не останется ничего человеческого. Примитивно манипулируя столь же примитивными, как ее манипуляции, мужскими желаниями, красавица сначала заставляет разбойника переехать в столицу, а позже — толкает на одно убийство за другим, наслаждаясь плодами его трудов — грудами отрезанных голов, все больше раскрывая свои некрофилические наклонности… Страшная сила красоты у Синоды показана буквально: разбойник готов на все, лишь бы обладать красивой женщиной, лишь бы заслужить ее благосклонность. Но она — кривое русло для мужской силы и ошибочная цель. Она не рожает детей, ничего не создает, не дарит душевного тепла и не способна на искренность. Точно так же, как истлевает кожа на черепах в его доме, истлевает и его терпение — с него хватит столичной жизни и отрубленных голов. Однажды он захочет вернуться назад, в горы, где ему свободно дышалось и свободно жилось. И тогда, на горной тропе, под сенью цветущих вишен, среди страшного гула кружащихся розовых лепестков, на миг он прозреет и увидит истину… Но изменится ли что-то для него? Поймет ли он, что он увидел? Или, что вероятнее, сочтет умопомрачением? Несмотря на кровавый след, тянущийся за ним, разбойника Синоды жаль — он, как сотни мужчин до него и сотни мужчин после, попался в ловушку женской красоты — пустой, неодухотворенной, сугубо плотской. И точно так же, как сотни мужчин до и после него — попадется вновь, когда представится случай. Ведь слепая, не отягощенная интеллектом и добротой мужская сила только и ждет женщину, что сможет ее обуздать — даже если эта женщина окажется диаволом во плоти. Но, раз так — то стоит ли их жалеть?.. Пусть каждый сам платит за свои ошибки.