Крупный план

«Крупный план» Аббаса Киаростами — один из важных кинокартин иранской второй волны. Послереволюционное кино Ирана, вдохновлённое французской новой волной и неореализмом, произрастало в условиях жесткой цензуры, что привело к репрессиям: так, в тюрьме сидел Мохсен Махмальбаф, чья личность является краеугольным камнем фильма. Особая поэтичность и смешение документалистики с вымыслом — выделяющиеся черты данного направления. Фильм «Крупный план» — реальная история о человеке-самозванце, Хоссейне Сабзиане, который притворялся известным режиссёром Мохсеном Махмальбафом. Так, он втёрся в доверие к обеспеченной семье и обещал снять фильм с их участием. Вскоре он был арестован и судим. Сцена суда — основная часть картины. И вот как она была снята: съёмки настоящего заседания длились час, после чего Киаростами ещё несколько часов снимал одного Сабзиана, который рассказывал о жизни, его отношении к кино. Потом отснятый материал был смонтирован. Вскоре после знакомства зрителя с Сабзианом становится понятно, что будучи синефилом, притворялся он не для финансовой выгоды, а от душевных страданий: бедность, разлад в семье — фильмы Мохсена помогали ему в тягостях жизни. На время стать тем, кем он восхищается приносило особую радость и отвлечение. «Когда я чувствую себя подавленным и разбитым, я чувствую желание закричать на весь мир о том, как тоскует моя душа … но никто не хочет слышать об этом. Затем появляется хороший человек, который изображает все мои страдания в своих фильмах, и я могу их пересматривать снова и снова». В конце фильма происходит поломка микрофонов, и местами пропадает звук: на самом деле, это сделано специально, чтобы усилить эффект документалистики. Моменты смеживания реальности и вымысла практически невозможно различить, что вновь мне напомнило о приёме из живописи — тромплёй, при котором иллюзия неразделима от реальности. Интересно, как в картине, лишённой абстракции, кольцевую композицию решает букет цветов: сначала в руках таксиста, подвозившего полицейских и журналиста для ареста главного героя, а затем, в самом конце фильма, в руках Сабзиана — букет как жест извинения перед обманутой семьёй и символ нежности. Удивительно, но полуторачасовой фильм иранского режиссёра, снятый практически без музыкального сопровождения (единственный саундтрек сыграет лишь в финальной сцене) смог меня убедить, насколько объединяющей и важной силой обладает искусство. «Крупный план» Аббаса Киростами прежде всего о сакральном статусе кино в Иране. Даже под гнётом политики, преследований кинематограф не умирает, а выживает назло несвободе.

Фильм «Крупный план» нельзя отнести ни к документальному, ни к художественному кино. Он балансирует на границе между отчужденным, сдержанным фиксированием происходящих событий или воссозданием прошлых реальными их виновниками и особым испытующим взглядом на человека, чья жизнь под воздействием кино начала обретать поэтичную, чарующую атмосферу. Режиссер будто затевает игру со зрителем, с одной стороны, демонстрируя непритязательный и спонтанный характер съемки, подходящий больше документальному фильму и репортажу, а с другой - внося в картину элемент сказочности и некоторой абсурдности происходящего, что, в большей мере, содержится уже в самой истории. Реальные события, казавшиеся невероятными в действительности и тяжело поддающимися логике, переносятся на экран, который выступает для них как зеркало, поставленное напротив другого, что вместе создает эффект бесконечного дублирования этой чуднОй истории и постепенного погружения в нее. Уже в первой сцене зритель становится свидетелем того, как водитель такси принимает журналиста, направляющегося с полицейскими к месту событий - дому семьи Аханки, за следователя. С горящими от предвкушения глазами тот рассказывает таксисту дело Сабзиана, выдавшего себя за известного режиссера, а через некоторое время сам берет взаймы у хозяина дома, чтобы заплатить за проезд, и после ареста предполагаемого мошенника скачет как угорелый в поисках магнитофона, обретая черты персонажа немых комедий. Эта короткая, помещенная в самом начале фильма, сюжетная линия о журналисте предстает как отдельный, но намечающий основную историю композиционный виток произведения, который позволяет создать у зрителя предпонимание того, что обыденная жизнь, на самом деле, полна диковинных вещей, близких к вымыслу и гротеску. Помимо игры с композиционной структурой фильма - закольцованной и строящейся посредством ретроспекций, предметом «жонглирования» в нем также становится тема кинематографа и значения искусства для человека. Снимая героя крупным планом с одного ракурса, в частности в сцене на суде, когда тот пытается дать объяснение своим поступкам, режиссер вытесняет из кадра почти все, концентрируя внимание зрителя на лице этого человека, отражающем замешательство, будто тот не до конца понял, что произошло, страх перед возможным наказанием, раскаяние и стыд, ощущаемое им перед людьми, которые стали его друзьями, отчаяние при воспоминании о нищенской и одинокой жизни и восторг при рассказе о любимом фильме, о режиссере, на которого хотел быть похож, о своих ощущениях от пережитого опыта жизни в качестве уважаемого всеми человека искусства. Кинематограф для Сабзиана выступал как средство самопознания и самоидентификации в мире, недружелюбном и отторгающим его, а режиссер, снимающий фильмы про таких, как он, будто говорил ему, что и для него в этой жизни найдется место, и он важен. Однако, в конце концов, любовь героя к кино привела его к бегству от самого себя: Сабзиан стал дистанцироваться от своей настоящей жизни и начал воспринимать себя другой личностью. Подобная проблема, кажется, крайне актуальна сейчас в нашем мире, когда современного человека начинают все больше и больше обступать симулякры - фальшивые и пустые явления и предметы, подменяющие действительность, постепенно становящиеся важнее истинных ценностей и отодвигающие на задний план реальное положение вещей в окружающей жизни. Для ответа на вопрос, смог ли Сабзиан найти выход из подобного состояния и вернуться к своему Я или кино все-таки поглотило его жизнь, я рекомендую посмотреть данный фильм. В этой картине режиссер удивительно совмещает деликатность по отношению к героям, поэтичность при взгляде на всю историю и легкую иронию, направленную то ли на виновников событий, то ли на него самого, как кинематографиста, то ли на зрителей, отдавшихся потоку разворачивающейся на экране истории и, так же как и Сабзиан, позабывших на какое-то время самих себя.