Фигляр, шумящий на помосте

«Раз весь мир театр, то нужно играть.» Л.-Ф. Селин Прелюдия. О чем думал и что чувствовал Ингмар Бергман, разбуженный звонком будильника ранним утром 1 Ноября 1997 года, в день, когда после почти двенадцатилетнего перерыва великий мастер должен был представить на суд публики свое новое детище. Возможно в жизни нет ничего более странного и таинственного, чем этот момент пробуждения, когда разум тщится собрать и быстро склеить осколки нашего собственного «Я», рассеянного по крупицам в царстве Морфея. Какое же «Я» приходилось собирать Бергману и скольких усилий ему это стоило? Наверняка, каждое утро он отчаянно и натужно влезал в себя как в старый, заношенный костюм, думая при этом: «ну что ж, вот и «Я» - восьмидесятилетний старик, «великий интеллектуал двадцатого века», «художник уровня Шекспира», «флагман мировой киноиндустрии», «последний из титанов духа»…по три раза за ночь бегающий пописать. Боже мой, какой цирк! Никто не знает меня, включая меня самого! Как я устал… И почему мы должны играть эти роли, откуда берется энергия, чтобы тащить в никуда эту телегу, груженную дерьмом? Какой колоссальный, потрясающий и гениальный обман именуется жизнью. Я – пророк, духовный учитель и опора для миллионов…Знали бы они как я жалок по ночам! Какое отчаяние и страх сдавливают мне дыхание ледяными пальцами…Как я плачу, пытаюсь молиться, но понимаю, что обращаюсь к пустоте. Забирайте все свои почести и весь остров Форе в придачу! Но дайте мне еще один день. Да, когда я работаю - смерти нет, а вселенский ужас бытия робко смотрит, словно очарованный происходящим…Но ладно, хватит валяться как груда костей, для этого у меня будет вечность. Надо дописать ту сцену из «Сарабанды» и позвонить Эрланду, прежде чем идти к этим потерянным душам, более одиноким, чем я сам, но не сознающим этого. В чем их безграничное счастье.» После этого господин Бергман медленно поднимался, брился, умывался и выходил в жизнь с гордо поднятой головой. «Все кончается, как по звонку, На убогой театральной сцене Дранкой вверх несут мою тоску - Душные лиловые сирени… …Я искусство ваше презирал. С чем еще мне жизнь сравнить, скажите, Если кто-то роль мою сыграл На вертушке роковых событий? Где же ты, счастливый мой двойник? Ты, видать, увел меня с собою, Потому что здесь чужой старик Ссорится у зеркала с судьбою.» А. Тарковский «Актер» (1958) Акт 1. Жизнь – это театр. На дворе год 1920 от Р. Х. Уже немолодой инженер-изобретатель Оккерблум узнает в профессоре философии Освальде Фоглере родную душу. Оба буквально сочатся энтузиазмом, разбрасываются безумными идеями и фантастическими планами, их жажда жизни переходит все мыслимые и немыслимые границы, а воображение то и дело уносит новоиспеченных друзей от берегов зыбкой реальности. Именно поэтому местом их встречи является психиатрическая лечебница. Именно здесь двукратно возросшая сила их безумной фантазий рождает на свет идею лучшего представления в истории – представления о жизни Франца Шуберта, стоящего на пороге смерти, сгнивающего заживо от сифилиса в бедной комнатке где-то на краю света. О, сколько противоречий в душе этого «святого распутника» ясно видят Фоглер и Оккерблум! Стоит ли описывать? Это надо видеть! Акт 2. Смерть. Однако далеко не все время Оккерблум горит огнем энтузиазма. Нередко, особенно по ночам, к нему является мертвенно-бледный клоун, смеющийся как над его планами, так и над самим его бытием, по капле исчезающим в пустоте. Его смех оглушает, пленяет и обезоруживает бедного Оккерблума, пронизывая насквозь и пробиваясь прямиком в сознание. Страх тотчас парализует его. Он чувствует колоссальное, космическое одиночество, о котором некому рассказать, потому что все слова мертвы. Да и люди тоже. Избавиться от этого чувства можно только одним способом, который действует безотказно. Выход близко, в одном шаге. Впрочем, есть ли смысл звать смерть, если она уже здесь? Акт 3. Театр – это жизнь! Однако на утро Оккерблум собирается с силами, и заручившись поддержкой господина Фоглера и своей супруги, простившей ему даже покушение на собственную жизнь, спешить воплотить свои мечты. Спустя некоторое время где–то в захолустном театре уже идет сверхубыточное представление, на котором присутствуют всего одиннадцать человек. Но что испытают эти люди за несколько ближайших часов не передать словами. Поглотившая их обыденность оказывается безоружной перед абсолютным искусством – многие из них впервые почувствовали себя живыми существами. Пусть эта бедная сценка со скудными декорациями появляется на свет первый и последний раз, зато она изменила судьбы людей, открыла им глаза и окрылила души. Но что же Оккерблум то и дело косится куда-то к занавесу? О, это все та же старая подруга смерть, переряженная клоуном, осторожно смотрит за представлением из-за кулис. Но теперь она уже не смеется, а во взгляде ее читается удивление перед силой и мощью творческого духа. Пока Оккерблум играет она бессильна… И вот белая фигура скрывается в тени напоследок сверкнув своей черной как ночь улыбкой словно говорящей «до встречи». Оккерблум вновь поворачивается к публике и возвращается к роли, не зная доживет ли до рассвета. Занавес. Вне всякого сомнения, это один из лучших, самых проникновенных, глубоких и безумных фильмов Бергмана. Его любимые темы смерти и театра органически срастаются здесь в некое высшее единство, сполна репрезентируя своеобразную «систему бытия по Бергману». В чем же ее суть? Мир человека как известно - это живое воплощение самопротиворечия. Нас окружает бесконечный хаос и абсурд, все коммуникации с «другими» отрезаны, ибо каждый герметично заперт в своей судьбе, а простая мысль о смерти отравляет даже самую счастливую жизнь. Противодействовать этому согласно Бергману можно только через «игру» и «самоотдачу.» Сопротивляемость судьбе, стихиям и смерти кроется в творческом потенциале человека, берущем начало в свободе, прежде всего свободе воображения. Ну а театральное действо по Бергману – это и вовсе нечто священное, таинство сродни причастию. Акт отказа от ложной «персоны», обнажение чистой экзистенции, приобщение к бытию – всем этим сопровождается настоящее представление. И в данном фильме Бергман сумел явить зрителю именно эту живую театральность своих лучших лет. Не передать словами насколько реалистичной и витально-насыщенной выглядит сцена антрепризы во второй части фильма – тут ломаются не только четвертые стены и все грани между художником и зрителем, но рушатся барьеры самой жизни и смерти, времени и пространства. Потрясающе как в трех декорациях, с двумя престарелыми актерами, снятыми на телевизионную пленку можно найти сияющую и поражающую своей красотой истину. Восьмидесятилетный Бергман показал, что он действительно лучший. Что еще можно сказать об этом фильме? Слова кончаются. Остается только чистое удивление. Бесконечное восхищение. Радость. Вечное Вам спасибо, Господин Бергман.

Фильм Ингмара Бергмана «В присутствии клоуна» - это абсурдный договор со смертью изобретателя Карла Окерблума и его невесты Паулины Тибаулт, и это контракт с разумом их друга Освальда Фоглера, тщетно пытавшегося прикрыть духовную нищету и экзистенциальный ужас осознания бессмысленно прожитой жизни деланным безумием. Это фильм о провальной сделке с пустотой, которую все мы заключаем время от времени, оборачивающейся непреодолимым паническим кошмаром одиночества умирания, когда, как и Оскару Уайльду, только и остаётся, что пошутить над своими внутренними клоунами: «Мои обои и я сражаемся на дуэли насмерть. Один из нас должен уйти…», а люди превращаются не более, чем в фигляров, шумящих на погосте, забывших о том, что рано или поздно им становится любой помост, где смешивается жизнь с её же ложными играми. Ведь вы и сами уже никогда не забудете тот рисунок на обоях, который когда-то станет сильнее вас и станет равнодушным свидетелем того, как из вас по капле уйдёт жизненная энергия, а ваши надежды оборвутся, как застынут кровь и дыхание, а руки станут деревянными, и уже не победить силой воли непоправимое. Если в «Персоне» или «Шёпотах и криках» у Бергмана присутствует смутная надежда на катарсис, то здесь режиссёр передаёт состояние, балансирующее на грани панического ужаса перед небытием и самим небытием, а зритель держится в непрерывном напряжении, соскальзывая в свой личный экзистенциальный ад, наблюдая за этими точками бифуркации, в которых бьются герои, то растворяясь в абсурдности повествования, то сопротивляясь ему, то вовлекаясь в него. Карл Окерблум и Паулина Тибаулт попробовали придать смысл окружающему людей цирку, создавая свой спектакль-аттрактор о Шуберте как последнюю надежду на упорядоченность бытия. Но их, как и любого человека на Земле, настигают тонны информационной фальши, - обрывки бессмысленных разговоров, лживых масок, неумных фраз, попыток придать жизни осмысленную форму, лже-поз, лже-драм, - то самое глумление клоунов, живущих внутри нас самих, смешанное с глумлением над нами реальной жизни. Главные герои гибнут в трагическом одиночестве, так и не сумев по-настоящему стать близкими друг другу, в комнате, залитой утренним солнечным светом, потому что уже неспособны его увидеть и потому оказавшись не вправе быть им прощёнными. Когда уравновешенный и всегда равнодушный Эбенезер Скрудж кричит мёртвому напарнику, потревожившему его проклятое одиночество в Рождественскую Ночь: «Да разве ты не понимаешь, Джейкоб, как всё это невыносимо?» мы чувствуем глубину трагедии и приходим в себя вместе с героем повести. Но в фильме «В присутствии клоуна» Бергман не пробуждает совести и не обнадёживает, - и что-то внутри у зрителей неотвратимо обрывается, и прорываются все потаённые кошмары, и нет уже на них власти... Андрогинный Клоун Смерть для Карла Окерблума в своей нелепости настолько страннее всего того, что мучило других опереточных злодеев бесчисленное множество раз в произведениях на данную тему, что от этого идея режиссёра становится особенно убедительной, и вызванный этим приёмом эффект личной вовлечённости в повествование неотвратимо замыкает зрителя в клетку его личной трагической обусловленности. Сколько сделок в жизни нужно совершить, чтобы подойти к самому главному, - к интервью со смертью? В скольких иллюзорных драмах принять участие и отказаться от них как от игр разума? Сколько жизней прожить, чтобы цирк и его клоунада оставили человека в покое? И хватит ли духу бросить вызов этому глумлению и наваждению, если тебе уже 79, а ты должен носить маску мастера «как носят лицо человека»? Донни Дарко ответил на этот вопрос в 16, но мы-то знаем, что герой Бергмана был заперт в своём круге Бессмертных как Гарри Галлер из «Степного Волка» Гессе, и мы знаем эту моральную ответственность интеллектуала, разрывающую душу непосильным грузом. И пусть его личной музыкой сфер был не Моцарт, а Шуберт, не мученик, погибший при вмешательстве человека в чёрном, а грешник, умирающий от сифилиса в трагичном одиночестве и от того в муках более сильных, чем физические, - мы сострадаем ему ещё сильнее, и ещё глубже сознаём своё собственное бессилие. Возможно, именно это сострадание и заставляет Карла Окерблума «восходить на крест» за Шуберта, «закрывать его личные гештальты», как всегда было принято среди людей совести, - но фильм, начавшийся фразой: «Что, по Вашему мнению, чувствовал Франц Шуберт во вторник утром в апреле 1823 года? Ночью шёл снег, а камин погас?», - не отвечает на этот вопрос, и потому последующие действия героя вдвойне трагичны, а способность режиссёра передать это делает его художником поистине выдающимся. … Почему, умирая, нельзя исчезнуть не только с лица земли, но избавиться от своего имени, титула, из памяти людей, стереть всё сказанное, все импринтинги и инсайты, всю правду и всю ложь, ведь смерть обещает вечный покой? Почему она приходит к тебе как продолжение всего того цирка, что преследовал тебя всю жизнь, ведь это несправедливо? Границы, в которые заключает себя человек, настолько глубоки, что часто они воспринимаются им единственной реальностью. Чтобы начать их видеть, нужно выйти из всех своих старых смыслов, целей, из привычного восприятия себя и мира, нужно умереть как евангельское зерно. Теряя свои ценности, защитные модели, не боясь становится ничем, человек приходит к более глубокому пониманию себя. И только тогда он начинает отбрасывать и свои рамки, и иллюзорность окружающего. «Что толку человеку приобрести весь мир ценою собственной души?» Чтобы взять волну в серфинге необходимо сначала подняться на эту же высоту внутри себя. Это и есть выйти за свои границы, умереть, стать кем-то совершенно другим и тем самым найти новый уровень своего существования. ... И только Марта, стараясь заглянуть в душу всех настоящих и последующих зрителей, олицетворяющая в фильме порядок Божий, говорит нам с искренними слезами на глазах: «Ты жалуешься на то, что ты кричишь, а Бог молчит? Ты говоришь, ты заперт, и что это пожизненное заключение? Задумайся: ты ведь сам себе судья и тюремщик. Пленник, покинь свою темницу. И, к своему удивлению, ты обнаружишь, что тебя никто не задерживает. Конечно, действительность за тюремными стенами ужасна, но не более, чем твоё отчаяние там, в глубине запертой комнаты. Сделай первый шаг к свободе. Это несложно. Второй шаг сложнее. Но не позволяй своим тюремщикам одолеть тебя. Твои тюремщики – это всего лишь твой страх и твоё тщеславие». «Я оскорбил Бога и человечество, потому что мои творения не достигли той высоты, к которой я стремился» Леонардо да Винчи … А ведь мы-то и не знали об этом. Посвящается Касталии и Олегу Телемскому