Серебряные головы

Предназначение искусства не развлекуха, не праздные игры ума и фантазии. Экстраполяция. Исследование вариантов будущего, прокладывание путей. И тех, КУДА ХОДИТЬ НЕ НАДО. Кто не понял – сами виноваты. А искусство вопило. Наше «сегодня» подробно, узнаваемо, в деталях расписано в десятках антиутопий, своих и зарубежных. Не хотели слышать многочисленных и внятных предупреждений. И тогда из безвестного малобюджетного underground-кино некрофильский сюрреализм хлынул в гос-ТВ и новостные ленты. Фильм 1998 года, авторы Владимир Маслов и Евгений Юфит, название ни о чём. Изуверские эксперименты по изменению человеческой природы. Z-мутанты с непредсказуемыми свойствами. Под взглядом персонажа со знакомым до ненависти лицом (в 1998-м это лицо знали только сослуживцы, не весь мир) служака в реконструкторской гимнастёрке сам всаживает в себя нож. Там все сошли с ума и все мертвы.

Об истинном предназначении человека принято спорить с воодушевлением, со страстью, с яростью, столь свойственным истово верующим натурам, хотя пресловутая Истина (в последней инстанции) вещь столь же сомнительная, как и сам человек, горделиво претендующий на высшее место в пищевой цепи - но сам будучи лишь песчинкой во Вселенной, что легко сметет даже самый нежный бриз. Дитя природы или дитя Бога, венец или конец всему?! Сломали немало копьев философы, литераторы, священники - но нет единого знаменателя, нет правды сей сермяжной, а человек, что тот корабль бумажный, несётся по течению реки своего неосознаваемого бытия, спеша и греша, и не понимая, возможно, что единственной целью его жизни был не вечный поиск, не познание, но вечные сомнения, возвращения и - смерть, что подарит неминуемое избавление, искупление, спасение от этого бессознательного исступления. Видимо, правы были некрореалисты: жизнь - ничто, смерть - всё. Тем паче все полнометражные фильмы главного режиссерского дуэта этого андеграундного направления Юфита & Маслова большей частью сконструированы по одной сюжетной схеме: учёный или целая их группа, увлеченно занимаясь опытами познания, сталкивается с силами, что никак не хотят вписаться в их наукообразные парадигмы, или оказывается вовлеченной в бунт собственноручно созданной ими искусственной материи. Надчеловеческое естество отвергает эту навязанную синтетику, эту мерзопакостную эстетику Моро и Франкенштейна, да и вообще в некротической киновселенной невозможно априори уподобление учёных богам, где единственными богами являются танатостические тотемы. Конец всему сущему наступает всегда с кризиса веры, причиной которому могут быть как внутриличностные пертурбации, так и глобальный дисконнект, невозможность общения и взаимодействия с другими. Этим мотивом отсутствия понимания, этой косной разноязыкости, но по сути - безъязыкости, что 'Папа, умер дед Мороз', что 'Серебряные головы' - вышедший в канун дефолта научно-фантастический экзистенциальный хоррор Евгения Юфита, - можно зарифмовать с программным 'Астеническим синдромом' Муратовой; тем паче социальный этот синдром видится лишь предвестником дальнейшего суицида. Оттого кризис науки и логики в произведениях некрореализма неизбежен; доктор решает умереть, как, к примеру, это происходит в картине 'Серебряные головы' 1998 года, в центре повествования которой зритель видит нескольких учёных, занятых сотворением совершенного существа - эдакого человекодерева; обратимый процесс эволюции, тем более нет случайности, что болезненное действо ленты, искусно рифмующейся с киберпанковыми киноснами 'Любви к резине' японца Шодзина Фукуи и 'Шумного реквиема' Есихико Мацуи, происходит в лесу. Не земных наслаждений, не эдемском, но сугубо потустороннем, где подернутая гнилостной сепией природа не кажется витальным естеством; она столь же мертва, сколь и герои, её населяющие и мимопроходящие. Лес этот населён не зверьем, что движимо жаждой инстинктов своих, жаждой жизни - здесь бродят уродливые, кривые, склизкие создания прошлого эксперимента, что хотят мести за своё падальническое существование в то время, как сами учёные превращают себя в подопытных свинок. Но уже не отнюдь не ради недоступного и преступного знания, но во имя скорейшего приближения неминуемого финала, что ждёт их за нервическими струнами кардиограммы. Юфит живописует самоубийства с неподдельным эстетством, показывая в общем-то, что жизнь во имя призрачных целей сама по себе бессмысленна, что наука и есть тот самый процесс самоуничтожения, что порой проще в теплой ванне вскрыть лезвием вены, окрасив хрусталь воды густым червленым бархатом, или слиться с черным прахом земли. Опыт вечного знания оборачивается против них, бунт создания против создателей обречён на победу первых, ибо в этом лесу, ставшем их ловушкой, банально хаос правит всем. Подчинить его, структурировать, каталогизировать - нельзя; умереть - можно. Единственной связью этого бессознательного мира, где наука внезапно оказывается ничтожной, с внешним пространством становятся лесник с женой и сыном, для которых жизнь - до определённого момента, само собой, ведь в некротике все так или иначе умирают, иногда и вне кадра - ещё имеет свой смысл. Пускай простой, обыденный, лишенный возвышенности и некоего томления - но им есть ради чего и ради кого жить. Однако их столкновение с дионисийской природой снаружи, дышащей лишь смертью, подвергнувшейся тлену, неизбежно, но до того, как с ними будет покончено тоже, Юфит&Маслов увидят в простоте бытия этих трёх людей в лесу, не считая собаки, объединённых узами семейственности и любви, краткий, но сладкий и яркий миг спасения, которого напрочь лишены эти рабы разрушенной науки, что на практике столкнулись с разрушительными силами, им порожденными и убеждёнными в своём праве на первенство. По Юфиту, не правы ни Дарвин, ни Кремо. Человек - ничто. Смерть - всё!