Гоемон

Говорят, мы смотрим в прошлое через призму воспоминаний. Однако калейдоскоп человеческой памяти не надёжный рассказчик, в его разноцветной карусели кружится множество образов, отчасти или во многом приукрашенных воображением. В конечном итоге воспоминания как бы подменяют собой объективную реальность прошедшего, и вымышленный мир становится неотъемлемой частью нашей жизни. Но заглядывать в это окно невозможностей можно разными способами, например с помощью кино, пусть даже зыбкая ткань кинореальности помогает отыскать истину в делах минувших не больше, чем байки дремучего старца о днях своей юности. Впрочем, порой рассказчику хочется верить, особенно когда история течёт из его уст подобно мёду. Казуаки Кирия как раз именно такой рассказчик. Оглядываясь в далёкое, былинное прошлое, он с энтузиазмом не наигравшегося в детстве мальчишки тасует персонажей и события давно минувшей эпохи, расставляя акценты, домысливая невозможное согласно своему взгляду художника. А в том, что Кирия художник, сомневаться не приходится. Его мир, мир «Гоэмона» пестрит ярчайшими красками, щедро разбрызганными на холсте повествования. Вычурные костюмы и великолепные декорации лишь малая часть этой мозаики, что, впрочем, не умаляет их значения – для японских исторических полотен характерна скорее строгая аскетичность и некая ограниченность архитектурными памятниками позднего средневековья. Но Кирия не ограничивает себя ничем, словно желая помериться силами с лучшими историческими картинами Поднебесной. Другая, ещё более впечатляющая сторона его творчества – игра со светом и цветом. Каждая сцена, каждый персонаж выделяется собственным оттенком реальности, цветофильтры правят бал, превращая кинокартину в невероятное пиршество красок, будто история проглядывает сквозь изящно подобранный витраж. Не менее смело режиссёр обходится с историческими реалиями. Так в его воображении Ода Нобунага не жестокий тиран, насильственно объединивший разрозненные провинции в некое подобие государства, а идеальный правитель, чьи доспехи окрашены не кровью, но окружены мифическим ореолом. А в образе его преемника Тоётоми Хидэёси, талантливого полководца и правителя, поднявшегося с самых низов, напротив видится фигура деспотичная, терзаемая властолюбием и похотью к юным девам. В угоду сюжета были сильно изменены биографии и двоих выдающихся синоби своего времени: Сарутоби Сасукэ и Киригакурэ Сайдзо. И уж тем более рассказчик, живущий в Кирии, не может согласиться с тем, что главный герой его эпоса на самом деле погиб бесславной смертью храбрых в кипящем котле истории, и Гоэмон, как и должно эпическим героям, сражается точно былинный русский богатырь в битве при Сэкигахара. Впрочем историю Исикавы Гоэмона, действительно жившего в конце 16-го века, невозможно пересказать правдиво, не запутавшись в ворохе противоречащих друг другу баек, легенд и, как ни странно, исторических документов. Его недолгая, но, безусловно, яркая жизнь послужила источником вдохновения для многих поколений рассказчиков. Гоэмон был неординарной личностью: профессиональный вор и убийца, опытный ниндзя, прошедший суровую школу подготовки, чудом переживший военную кампанию Нобунаги, он в какой-то момент становится народным героем, используя свои незаурядные навыки, чтобы помогать бедным, отбирая нечестно нажитое у богатых. Именно этот образец смельчака и свободолюбивого пройдохи, закрепившийся в народной молве, стал ключевым в фильме. Однако легендарный, мифический Гоэмон Кирии образ эволюционирующий, обретающий цель, куда более значимую, нежели собственное благополучие. Казуаки Кирия, снявший до этого всего один фильм – фантастический боевик «Кашерн», обратившись на сей раз к средневековому эпосу, ещё раз доказал, что является ярчайшим визионером современного японского кино. Его витражный визуальный стиль, насыщенная графикой картинка и по-настоящему эпичные батальные сцены, сложились в невероятно красивое историческое полотно, где необычная изобразительная сторона лишь выгоднее подчёркивает драматизм и глубину повествования. Возможно, его кино и подменяет собой действительность, увлекая красочным водоворотом никогда не существовавших событий, но у хорошего рассказчика всегда есть то, что нужно зрителю – особая на вкус реальность, в которую хочется иногда заглянуть.

Одной из отличительных особенностей японского кинематографа является отсутствие художественной целостности фильмов, что в свою очередь определяется отсутствием в них основной идеи. От огромного количества японских фильмов складывается такое впечатление, что создатели сами понятия не имеют, какую мысль они хотят донести до зрителя. Сюжет развивается не таким образом, чтобы раскрыть основной замысел, а как будто по какой-то прихоти. Очевидно, что развитие сюжета диктуется соображениями эффектности тех или иных событий или поворотов в судьбах главных героев, а вовсе не идейной целесообразностью. Создатели таких фильмов вообще не беспокоятся о том, чтобы донести до зрителей какую либо идею. Кажется, для них важно только одно – впечатлить зрителя яркими картинами и неожиданными сюжетными коллизиями. Но за всем этим – интеллектуальная и духовная пустота. В качестве примера можно взять фильм «Гоемон». Начинается он в стиле легкого, задорного приключенческого боевика о благородном разбойнике. В течение фильма кардинально изменяются характер героя, его жизненные цели и поведение, стиль повествования, сам жанр произведения. Неизменной остается только красота картинок и пафосность сцен, но эта красота и пафосность бессмысленны. К сожалению, то же самое можно сказать о многих японских фильмах. Их душераздирающие сцены и неожиданные повороты событий не направлены на передачу какого-то серьезного замысла, а лишь на то, чтобы впечатлить неприхотливого зрителя. В результате получается раздражающе бессмысленная эклектика стилей, жанров и сюжетных линий.