Чеховские мотивы

«Чеховские мотивы» – вольная экранизация малоизвестных чеховских «Тяжёлых людей» и «Татьяны Репиной» – стали примером кино, исполненного в лучших традициях русского абсурда. Авторский стиль режиссёра Киры Муратовой удивительно близок к драматургическому почерку А.П. Чехова. Говоря о творчестве этих авторов, мы имеем дело с миром, живущим по своим внутренним законам, художественно совершенным, выстроенным вопреки общественному консенсусу, населённым людьми, находящимися в обострённых отношениях с обыденной реальностью. Фильмы Муратовой нередко сопровождаются противоположными зрительскими реакциями (от «вы в своём уме?» до «это же гениально!»), и «Чеховские мотивы» в этом смысле можно считать эталоном. История о провинциальном актёре, который предпочел бедной суженой богатую невесту, казалось бы, обладает совершенно ничтожным потенциалом найти кинематографическое воплощение, но... Гротескные, маневрирующие на грани абсурда «говорения по кругу», наигранные, пафосные эмоции, тяжёлые для восприятия мотивные «скрепы», пренебрежение чёткостью жизненных реалий эпохи – всё это позволяет Муратовой воссоздать атмосферу жуткого, иррационального, болезненно пошлого пространства, где человеку можно и разгуляться, и задохнуться. Фильм начинается с экспозиции сарая, в котором «взрослые» собираются устроить магазин: в детских репликах «это наш двор!» узнаётся трагедия «Вишнёвого сада» – первого сюжетного интертекста. Затем на нервы зрителя предлагаются будни семьи, состоящей из кучи детей, бедного студента, девушки лет тринадцати, замученной матушки и деятельного, верующего отца. На уровне интерьера Муратова намекает на некоторую странность происходящего в фильме: советский быт гармонично сочетается с дореволюционным, а Чехов и вовсе возведён в лик святых, что, как ни прискорбно, резонирует с идеей неизменности, пошловатости русской жизни. Образы самих героев создаются при помощи речи. Дети вечно визжат и спорят, студент омерзительно-надрывно просит денег, юная девушка, как и многие героини Чехова, в нежных и в то же время оскорбляющих тонах рассуждает о жизни, мать жалуется, что её никто не слышит и не понимает, а отец, зацикленный на дожде и расходах на сарай, не выдерживает устроенного балагана и «закатывает» скандал. Находиться среди этого непрекращающегося, оглушающего, ограниченного абсурда невозможно –пути персонажей расходятся (студент уезжает, отец продолжает строить никому не нужный сарай, а мать успокаивается бессознательной формулой «балет, смотреть, красиво...»). Затем режиссёр смещает ракурс с несчастного семейства на горожан, которые прибыли на венчание в деревенскую церквушку. Мотивы бедности и духовного застоя сменяются ощущением помпезности и гниения. «Святое таинство» артиста-пижона с богатой невестой показано как нудное, формальное мероприятие, благодаря чему Муратовой удаётся убедительно раскрыть типажи посетителей церкви. Зритель становится всевидящим наблюдателем – ни одно лицо не проскользнёт мимо, каждая сплетня займёт достойное место... Речевые приёмы Муратовой во второй части фильма эволюционируют: теперь герои озвучивают свои мысли вслух, не контролируя «выдаваемое в люди». Например, священник совмещает язык священного писания с газетно-разговорным регистром, а жених, помешавшись из-за призрака своей бывшей умершей жены, знакомит окружающих с заученными диагнозами и таблицей умножения. Состояние этого героя становится олицетворением давно запущенного хаоса: происходящее – это месть за отравление бедной Татьяны или обыкновенное течение жизни со всеми полагающимися перешёптываниями, улыбками, кряхтениями, разочарованиями и звоном колокольчика в ушах? В показанной Муратовой церкви – апогее людской пошлости и низости – существование кажется в разы теснее и нестерпимее, чем в доме с десятью детьми и замученными родителями. Муратовско-чеховский круговорот жизни, не имеющий великого смысла, нельзя понять умом. Действие в «Чеховских мотивах» двигает абсурд, смешной и печальный, раздражающий и убаюкивающий, и всё же такой привычный, национальный. Выводить зрителя из сконструированного мира-кошмара Муратова решается с помощью музыки («разрядочный» балет в первой части фильма и романс жениха – во второй) и символических успокаивающих кадров (куры в начале, свиньи в конце существуют как своеобразные метафоры деградации героев). В этих режиссёрских находках состоит какая-то неуловимая гармония, схожая с иронией в чеховских произведениях. «Каждый день венчаем – да всё не имеет смысла. Бог не слышит. Венчание, похороны, крещение...» – этими словами заканчиваются мои заметки по «Чеховским мотивам» Киры Муратовой. Фильм, конечно, непрост в психологическом и концептуальном отношениях, однако, благодаря форме подачи и атмосфере, в сознании зрителя отчётливо создаётся образ бессмертного чеховского абсурда вкупе с муратовскими воплощениями идеи о том, что «не жизнь такая, а мы».

«Чеховские мотивы» привлекали и привлекают до сих пор внимание как критиков, так и рядовых синефилов по целому ряду причин. Во-первых, потому что в этой ленте Муратова выступает одной из первых в нашем кино, кто поднимает антиклерикальную тему («Левиафан» был снят более чем на десятилетие позже). Во-вторых, по причине сложного эмоционального сплава, который «Чеховские мотивы» вызывают у зрителя, соединяя меланхолию, мизантропию и романтику. Вопрос, был ли Чехов мизантропом, открыт до сих пор, потому полемичное использование постановщицей романса, звучащего впервые еще в «Познавая белый свет», а здесь – на фоне съемки животных, прежде всего свиней, вполне могло понравиться и Антону Павловичу. Тема животного мира у Муратовой возникает постоянно, начиная с «Астенического синдрома», и ее можно трактовать двояко – это проявление как гуманизма (сочувствие к животным – сочувствие к людям), так и мизантропии, ибо этим Муратова критикует погружение человеческого общества в мир биологических законов, о чем мы подробно уже говорили. Уместно все же трактовать тему фауны у Муратовой и так, и так, благо, гуманизм, как показывает пример ее кино, вовсе необязательно отрицает мизантропию. «Чеховские мотивы» - действительно, своего рода возвращение Муратовой к корням ее кинематографа, к ее способности увидеть гармонию в повседневном, при этом ее особое зрение обогащено критическим восприятием людей. Уникальность этой картины – в том, что она именно по-чеховски не ругает людей, а просто грустно разводит руками перед самой испорченностью их природы. Многие писавшие о «Чеховских мотивах», отмечали выражение в них конфликта поколений, сакрального и профанного, вечного и конечного, однако почти никто не сказал о том, что отчетливый анахронизм в сюжете (в ленте передвигаются, как на джипах, так и на лошадях) указывает на то, что нашей стране ничего ровным счетом не меняется: также молясь в разнобой, потом ругаются за семейным столом, а венчаясь, тяготятся длительностью таинства, спорят, смеются и превращают храм в балаган. «Чеховские мотивы» пронизаны тотальной печалью во многом благодаря замечательно исполненному романсу и тщательно прочитанным актерами чинопоследованием венчания, которые противопоставляют высоты духа низменной и гнусной реальности, в которой даже свиньи выглядят романтичнее персонажей-людей. Впоследствии в «Настройщике», «Мелодии для шарманки», «Вечном возвращении» Муратова еще более усилит невероятный для ее позднего кино сплав мизантропии и гуманизма. Однако, именно в «Чеховских мотивах» трагическое несовпадение того, кем человек должен быть и кем он является, предстает в своем наиболее остром и оттого, невыносимо тоскливом виде. Клоунские лица «Масок-шоу» для того и были нужны Муратовой, чтобы подчеркнуть экзистенциальный гротеск человеческой участи в эпоху нравственного релятивизма постмодерна и торжества в культуре низменного и биологического. Хоть Делиев в «Настройщике» и создаст образ более трагикомический, чем клоунски-шаржированный, но это больше исключение, чем правило, ведь обычно Муратова не щадит амплуа и типажи актеров «Масок-шоу», окарикатуривая их до предела. В «Чеховских мотивах» наряду с украинскими комиками снялись еще и постоянные, любимые исполнители Муратовой: Жан Даниэль и Сергей Попов – семантические центры обеих новелл, притягивающие внимание зрителя отточенностью техники и прекрасным пониманием своих задач. Кстати, несколько слов о двухчастной форме: «Чеховские мотивы» - не альманах, как скажем, «Три истории» или «Два в одном», это весьма удачно зарифмованные части единой драматургической композиции. Постановщице важно было, экранизируя почти неизвестного Чехова, сделать кино без искусственных состыковок, в единой тональности, и это ей удалось блестяще. Ни за что не ругая и не критикуя человека и человечество, Муратова очень остро переживает его недостатки, почти полностью вытеснившие достоинства. В этом мире все перевернуто вверх ногами: здесь дочь священника выглядит почти бесноватой, а солирующий в молитве богобоязненный отец попрекает членов своей семьи куском хлеба. Можно сказать, что в «Чеховских мотивах» все персонажи одинаково отвратительны, но также все они вызывает у режиссера и зрителя невыносимую печаль. Люди не такие, какими они должны быть, на это указывает все вокруг – от церковного пения и чтения до старинного романса. Трагично, по Муратовой, не то, что люди несовершенны (а что совершенно?), а то, что они (то есть мы) разучились слышать и воспринимать то, что нас возвышает и делает лучше, сделавшись в этому полностью нечувствительными. Ведь, не научившись слышать в себе человеческое, мы не способны слышать и друг друга.