Место на земле

Рая на земле нет. Так устроен мир. Человек абсолютно эгоистичен в любом своём порыве – даже в порыве спасения другого человека. Даже в безответной, безоглядной, бескорыстной тяге к самопожертвованию. Идти на край света за тем, кто в тебе уже не нуждается – это обречь объект своей страсти на страдания. Любое существо принадлежит лишь себе. Любая попытка заменить себя другим – это торжество самообмана. Мы рождаемся одинокими и умираем одинокими. Целую вечность. Всегда. В хипповской коммуне, лидер которой внушил «пастве» идею свободной любви друг к другу и к каждому, кто не прижился в социуме, царит всепоглощающая видимость единства. Придя сюда, отверженные, униженные, оскорблённые начинают жизнь с нуля, и в этой жизни всё должно быть общим. Индивидуальность стирается: ты служишь людям – люди служат тебе, ты спишь с ними так же, как они спят с тобой. Закрытый мирок, где не должно было быть боли, тревоги и ужаса. Одна семья, один организм, одно целое. Но знаете что? Так не бывает. Так не может быть. В своём втором и наверняка уже последнем фильме Артур Аристакисян на корню уничтожает всякое убеждение о том, что человечество – это большое сердце. Человечество – это система, где каждая клетка изначально автономна: она не способна до конца интегрироваться в другую клетку, как не способна стать сердцем, или мозгом, или любым иным органом в совокупности с прочими клетками. Герои фильма, сколь бы ни были привязаны друг к другу и с какой бы страшной силой ни стремились познать близость, отрекаясь от своей сущности, всё равно остаются глухими и слепыми – ибо сущность побеждает. Им чужды чьи-то границы, их врождённый, природный эгоизм – в больном, немощном, диком обладании тем, кто рядом, без оглядки на то, чего тот на самом деле хочет. «Я тебя люблю» переводится как «люби меня тоже». Выбора нет. Поэтому и рая нет. Есть только ад, притворяющийся раем, где отсутствие всяких правил – главное правило. Ад будет до тех пор, пока люди не научатся принимать себя в отрыве от других и никогда не испепелять собственную личность в ком-то или чём-то. Но, возлюбив себя без подпитки другими, человек рискует самоуничтожиться, ибо природой создан быть социально терзаемым. Круг замкнут от рождения до смерти. Фильм не стремится понравиться зрителю – он радикален до безумия. Аристакисян погружает в мир коммуны долго и муторно, пробивая все степени тактильной восприимчивости. Если в «Ладонях» дозволено оставаться в стороне от происходящего, концентрируясь на закадровом голосе отца, говорящего с зародышем сына, тем самым играя в свидетеля, то здесь поэтичная исповедь с элементами подглядывания заменена на непосредственное участие в процессе. Смотрящий может не замечать, но на психофизическом уровне он постоянно внутри воссозданного мира. Если хватит смелости остаться, то трагедия жизни будет известна. Если же нет, то всё, что впитает память – далеко не самая приятная череда прикосновений. Однако у Аристакисяна – иная цель. Его кино призвано достучаться до невидимого зрителя внутри реального. Это неосязаемый диалог, идущий против принятых канонов. «Место на земле» лишено очень многого, что мы наблюдаем в других фильмах. Здесь подобного как будто совсем не нужно. Не нужно чётко выверенной драматургии, не нужно идеальной актёрской игры, не нужно технического превосходства. Главное содержится внутри оболочки. Форма не угождает аудитории, форма подстроена под содержание. Режиссёру важен сам поиск пути к невидимому зрителю внутри реального, а не качество результата, благодаря чему картина способна вызвать самые неоднозначные эмоции (как было с жюри под руководством Гарри Бардина на фестивале в Выборге), но не потерять в правдивости истинного намерения. И если тот, к кому обращён фильм, всё же проснётся – цель достигнута. 8 из 10

Автор фильма намеренно использует чёрно-белый формат подачи, чтобы усилить гнетущий эффект от демонстрируемого днища: грязные полуразрушенные комнаты с прогнившими полами, в которых живёт большая «семья» хиппи; страшная грязь, антисанитария, мебели нет и лишь матрасы с тряпьём раскиданы по углам; множество «волосатых», грязных, оборванных людей преимущественного молодого возраста, характерно обвешанных фенечками и прочими побрякушками; много разнополых детей и младенцев; взрослые и дети сидят и лежат там и сям, ничего не делают, среди них ходит блохастая собака, кошки и котята; кто-то на фоне периодически играет на дудочке; еду готовят в грязном бачке прямо на костре посреди квартиры, готовое варево раскладывают на клочки бумаги вместо тарелок, и это называется «пищей богов»; дети здесь «общие», и «воспитывать» их может любой; при желании к соскам кормящих матерей может припасть кто угодно, и они это поощряют; взрослые «любят» и спариваются друг с другом, кто с кем захочет, и в этом – сущность этого «места на земле». Центральная идея фильма – навязчивая проповедь секса с нищими и калеками, как имеющего какой-то особый философский смысл (почти как ритуальный секс в Индии). Вместе с тем, главного героя фильма, проповедника этой идеи (не иначе как экранное воплощение самого Аристакисяна), другие участники драмы критикуют за непоследовательную и избирательную позицию, потому что он хочет любить только конкретную любимую женщину, и требует от неё взаимности (не исключая, конечно, и спариваний с кем попало, с чем она пока не может смириться; кстати, единственный вменяемый персонаж во всём фильме в исполнении Нонны Гришаевой). Возникает ощущение, что секс-гуру чуть ли не нарочно выдумал всю свою философию только ради того, чтобы максимально приблизить к себе объект страсти: не в силах любить женщину честно и ответственно в моногамной семье, со всеми вытекающими из этого последствиями, он намеревается «растворить» свою ответственность за малую ячейку общества в большой группе сексуально озабоченных единомышленников. И в этой блудной каше, замешанной на грязи, неустройстве и беспросветности, толчётся всё повествование. В своём желании «поддать парку» Аристакисян не только пропагандирует наркотики, но откровенно развращает малолетних, когда показывает наблюдающую за «занимающимися любовью» трёхлетнюю девочку. Адъ и Израиль! (с) По ходу встречается множество разных евангельских отсылок, вплоть до очень примитивных и необычайно тупых («отирание власами», «оскопление»). Даже сама по себе тематика любви к тем, кто не может воздать тебе равной любовью (здесь только в понимании: нищие, бездомные, калеки), – тоже отсылка к евангельским максимам, но воспринятая Аристакисяном слишком топорно, и пропущенная через фильтр его мечтаний о женщинах, готовых «бескорыстно делиться своим телом» по первому требованию. Как и в фильме «Ладони», Аристакисян обращается к тематике нищенства, социального дна и физического уродства, которые не исключают возможности оставаться человеком. Только человек в такой версии почему-то не вызывает к себе положительных чувств. И если в «Ладонях» создатель фильма делает акцент на безвыходности показанного положения и отчасти его обусловленности гнетущим давлением «системы», что вызывает естественное сочувствие, то здесь большинство действующих лиц просто тупые выродки, которые довели себя сами до такого состояния дна. Ярким образами здесь выступают две женщины, одна из которых не может решиться порвать со своей цивильной жизнью и приходит сюда лишь на время, а вторая полностью отдала себя «идее», и грубо проповедует на ниве сексуального бескорыстия среди отбросов общества. Обе – очень сильные личности, не утратившие ещё рациональной рассудок, но всё же заражённые вирусом свободной любви. Каждая мучается по-своему в своём желании понять глубинный смысл этой проповеди, но упорно не находящие твёрдой точки для опоры в своей вере. Этой точкой для них стала личность местного «предводителя дворянства», который своей непоследовательностью и нетвёрдостью в собственных убеждениях сам подрывает в окружающих веру во все свои идеалы. В итоге, начавшая гнить с головы рыба в виде хипанской коммуны, полностью разлагается, но кое-кому из участников даже удаётся сохранить психическое здоровье. Катализатором окончательного распада становится налёт милиции на это «место»: «система» со свойственной ей жёсткостью наводит порядок на своей территории, не допуская существования таких патологических «мест». Тут трудно не поддаться естественному человеческому чувству – радости от пролившегося очистительного «дождя». Автор лишь в общих чертах даёт понять, что «место» прекратило своё существование, но «дело» не умерло и самые сильные идейные адепты «вышли сеять», «иуды» же – предали и разочаровались... Всякая попытка философского осмысления задумки фильма будет невольно разбиваться о рациональность: подобное «место» – противоестественно для человеческого общества, рано или поздно оно сгниёт и уйдёт в небытие, поэтому бессмысленны и бесполезны любые попытки натянуть на эту грязную похотливую идейку одежды чистой любви и праведности. Говно останется говном, как бы тщательно его ни заворачивать в конфетную обёртку. Поэтому здоровые зрительские рассудок и психика волей-неволей окажутся на стороне местной «системы», которую так не любит автор фильма, и которую он так старательно хочет выставить бесчеловечной. (...Ну, а если не на стороне «системы», – останется лишь пожалеть). Вывод. Псевдофилософские размышления о любви, густо замешанные на трешовых сексуальных фантазиях застрявшего в подростковом возрасте Артура Аристакисяна (снявшего ровно два фильма, включая этот). «Философская притча»?.. Нет, всего лишь «тупое говно тупого говна». И ладно бы ещё просто треш, но ведь нудятина необыкновенная, и очень долгая! Кстати, после ознакомления с так называемым творческим наследием мэтра, узнаётся рука мастера: 1) только чёрно-белая палитра; 2) тематика днища и депрессии; 3) использование заунывного музыкального сопровождения, которое превращается в нескончаемую мантру, и от которого хочется повеситься. 2 из 10