Цельнометаллическая оболочка

1987 год был насыщен культовыми фильмами, такими как «Робокоп»,«Смертельное оружие», «Хищник». И «Цельнометаллическая оболочка» не исключение. Это предпоследний фильм великого Стэнли Кубрика. Кровопролитная вьетнамская война неоднократно нашла отражение в кинематографе. Их всех объединял антивоенный смысл. «FMJ» также поднимает проблемы учебных частей. Фильм как бы делится на две части. Первая часть в учебке, на мой взгляд выглядит более запоминающейся, близкой и в меру с комедийным разбавлением. Тем не менее, в ней же поднимается проблема, когда сталкиваешься со сложностью, и ты становишься мишенью для других новобранцев, здесь обычные люди уничтожают в себе человечность и принимают культ жестокости. Гроза надвигается. Ад сменяется другим адом. Вторая же часть переносит во Вьетнам. Здесь уже не до смеха, так как там идёт настоящая война. Здесь всё чему вас учили, вы спокойно применяете на всём вьетнамском без различия. В ней есть сильная сцена, в которой морпехи поют песню Микки Мауса маршируя по разрушенному городу. Но эта победа для них пиррова… Выбор мышонка и вовсе актуален сегодня: мышонок из национального мультгероя стал монополизатором, жаждущим власти. В фильме могли сыграть Арнольд Шварценеггер и Брюс Уиллис, но они приняли участие в съёмках других фильмов. Стэнли решил использовать обычных людей в качестве актёров. Среди них оказались Мэттью Модайн, Адам Болдуин и Винсент Д'Онофрио. Ли Эрми, до этого сыгравший пилота вертолёта в другом фильме про Вьетнам «Апокалипсис сегодня», сыграл старшего инструктора по строевой подготовке комендор-сержанта Хартмана. Изначально реальный морпех Эрми был военным консультантом на съёмках, но позже стал актёром. Хартман получился самым живым персонажем. Он вроде как очень строг, но справедливый и в то же время в какой-то степени комедийный персонаж. Д'Онофрио убедительно сыграл рядового Леонарда Лоуренса, по прозвищу Гомер «Куча» Пайл. Непутёвый толстячок, испытывающий суровые выговоры постепенно становится психопатом. Самый страшный момент с ним — это сцена, в которой будущие морпехи на вопрос о призвании отвечают «убивать», камера постепенно приближается к его полному отвращения лицу. Винсенту даже пришлось набрать вес для роли. В его фразе «I AM in a world of shit» слышится отчаяние, ненависть, жизненность и усталость от унижений. Очень советую посмотреть в оригинале, чтобы послушать армейский жаргон и убедительную речь Хартмана. Многие элементы культуры появились благодаря «FMJ». Например, оксюморон с надписью «Born to kill» (рождён убивать) на шлеме и значком пацифиста. Как сам Шутник говорит, это обозначает двойственность человека. Это можно также отнести ко многим частям фильма. Так Шутник опьянён романтикой войны, но он выбирает роль военного журналиста, и в нём движет инстинкт самосохранения, Шутник фактически становится единственным другом Кучи. Леонард становится из туповатого салаги психопатом. А Хартман жёсткий, но справедливый. Отсюда так же мем «Holy Jesus», когда Хартман неподдельно удивляется украденному пончику в шкафчике Кучи. Придаёт комичность факт, что сержант не глядя держит пончик так, как будто он держит не вкуснятину, а дохлую крысу. Стэнли Кубрик страдал аэрофобией, поэтому многие его фильмы он снял в Великобритании. Не исключение и «ЦМО», снятая исключительно в королевстве. Снимать казармы можно где угодно, а вот Вьетнам должен был получиться реалистичным, и Кубрику это удалось. Даже не верится, что Вьетнам получился очень правдоподобно с джунглями и вывесками на вьетнамском. Кубрик сделал рискованный шаг сняв крайне антивоенный фильм, и этот шаг увенчался удачей. Если говорить точнее, то здесь ключевая проблема не сколько в жестокости войны, сколько в системе, ломающей не готовых и создающей бесчеловечных существ, готовых уничтожать всё живое. 10 из 10

Стэнли Кубрик — это тот самый душный мизантроп на вечеринке, который вместо тоста за любовь и здоровье начинает монотонно зачитывать лекцию о разложении общества, а под конец смачно макает лицо именинника в торт. Его «Цельнометаллическая оболочка» — это не героическая военная драма под попкорн. Это двухчасовой сеанс грубого ментального иглоукалывания, где вместо стерильных иголок вам под кожу загоняют ржавые гвозди. Вы ждете пафосного эпоса о братстве и спасении рядовых? Расслабьте булки. Вам просто выдадут безымянный жетон на участие в параде моральных калек, где каждый марширует под барабанный бой своей собственной, стремительно прогрессирующей шизофрении. Первая половина этого токсичного банкета — вылизанный до тошнотворного блеска дурдом тренировочного лагеря Пэррис-Айленд. Здесь безраздельно правит комендор-сержант Хартман — человек, который возвел вербальное насилие в ранг высокого академического искусства, заткнув за пояс всех современных стендаперов с их травоядным юморком. Гениальный Р. Ли Эрмей выплевывает свои реплики с такой пулеметной яростью, что хочется рефлекторно отжаться от пола и попросить прощения у монитора за сам факт своего рождения. А тем временем на заднем фоне, медленно и со страшным скрипом, съезжает с катушек рядовой Куча. Винсент Д’Онофрио выдал в этих декорациях такой перформанс пульсирующего, упитанного отчаяния, что после просмотра вы навсегда заречетесь жрать пончики с желе по ночам. Ибо каждый такой заныканный пончик — это жирный крест на остатках вашего рассудка. Знаете эту модную философскую фишку про «дуальность человека»? Старина Карл Юнг перевернулся бы в гробу, чтобы лично пожать руку Джокеру. То, как Мэттью Модайн носит пацифистский значок на груди, старательно выводя при этом на своей каске «Рожденный убивать» — это не просто дешевая метафора для зумеров. Это смачный, густой плевок в лицо любой политической идеологии. Фильм словно шепчет на ухо: «Эй, примат, ты можешь сколько угодно рассуждать о высоких материях, но в экстремальных условиях твой внутренний гуманист быстро заткнется и передаст управление бабуину с винтовкой». Кубрик препарирует этот переход так холодно и методично, словно вскрывает консервную банку с тушенкой, у которой истек срок годности еще во времена Вьетконга. Вьетнамская половина — это вообще отдельный, наглухо отбитый кислотный трип, где логика выходит покурить и не обещает вернуться. Если учебка была идеальной геометрией психологической ломки, то руины Хюэ — это хаотичная помойка, где солдаты маются от скуки, торгуются с уличными девицами за те самые «пятнадцать долларов» (да-да, которых слишком много, чтобы любить долго) и снимают репортажи, больше похожие на горячечный бред. Животный Мать в исполнении Адама Болдуина — это ходячая тестостероновая отрыжка милитаризма, хищник, которому абсолютно плевать на геополитику, пока можно крошить бетон из пулемета. Вся эта братия словно застряла в бесконечном, извращенном спецвыпуске Клуба Микки Мауса, только вместо мышиных ушей у них на головах пробитые каски, а вместо веселого детского смеха — свинцовый дождь от невидимого снайпера. Проблема лишь в том, что после идеального, звенящего как натянутая струна акта в тренировочном лагере, вторая половина фильма начинает страдать от легкого экзистенциального запора. Картина словно сама пугается заданного темпа и начинает вязнуть в бесконечных диалогах на руинах, теряя ту самую бульдожью хватку. Градус безумия разбавляется теплой лужей азиатских дождей, а хваленый дуализм начинает отдавать претенциозностью студента-первокурсника, перечитавшего Ницше на унитазе. Это гениальная диорама, где режиссер мастерски показал конвейер по переработке человеческого мяса в бездушный спусковой механизм, но вот сам тест-драйв этого механизма в полевых условиях ощущается как затянувшееся, муторное похмелье. Вы ждете катарсиса, а получаете вязкую, грязную пустоту. Финальный аккорд этой шизофренической симфонии оставляет на обожженном языке лишь привкус меди и дешевой резины, доказывая, что самая страшная мясорубка всегда крутится не в горящих азиатских джунглях, а в той самой гудящей сквозняками пустой коробке между твоими ушами. 7 из 10