Эй, на линкоре!

Лежат в палате трое. Все разные. И все сами по себе. Сам каждый лежит, отдельно — чужие люди. Подселяют к ним вдруг четвёртого; а он не человек — взрыв. Забалтывает их, зашучивает, рожи им корчит — налетает вихрем, в общем. Ну, они его пугаются поначалу: слишком он неожиданно в комнату влетел, и с эдаким-то напором. А потом ничего, привыкают. А дед этот, Семён Лукич, он давно уже тут лежит. Всех знает вокруг, и обо всех — тоже знает. С каждым на короткой ноге, сплошь у него “Лизочки”, “Володи”, “Матвеичи”... И с однопалатниками тоже сдружиться решает. Зовёт “на дело” их. Дело — пустяк. Он и сам сказал сто раз: секундное — там и одному управиться можно было. Ну, вдвоём, может. А он троих аж с собой подхватывает — дружбы ради, вместе же веселее! И: магия. Уходят они — как были, чужими — не очень-то охотно, а возвращаются весело, друзьями. И он у них теперь “какой дед прекрасный”, и они у него — замечательные. Собрал Семён Лукич всех в кучу, сплотил. И дирижирует теперь возникшим только что оркестром: “Прощайте, скалистые горы…” И хорошо же всем им вместе, хорошо! Большое дело Лукич сделал: вытянул из людей лучшее и связал в единое. Как выяснилось позже, не очень-то честно сделал, к уловке прибег, да разница-то какая? Остальные его хитрости подивились, ну, обиделись слегка — и забыли. Зачем дурное помнить — хорошего-то сколько? Простая мысль, но понять тоже нужно уметь. Они смогли. И выяснилось тут, что и помирать не обязательно: ни чтоб помочь, ни чтоб тебе помогли. Шутку потом они ему вернули, повторили зеркально ход конём. А он всё понял, и рассмеялся только — какой ведь прекрасный дед. Мораль у картины простая — песня в начале всё говорит: не отвергай. Людей не отвергай — никого. И посмотри, что получится.