Юность Максима

Новогодняя ночь в царском Санкт-Петербурге. Безудержно мчатся сани, в которых нарядные пассажиры на ходу открывают шампанское и напевают фривольную песню о сжатых футболисткой ножках. Со страниц газет в свойственной ему манере «поздравляет» Россию Владимир Пуришкевич. На морозе просит милостыню инвалид Русско-японской войны. Русская интеллигенция празднует, позабыв о Марксе и революционной идее. Видимо, исчерпывающая для зрителя 1930-х годов экспозиция дореволюционного периода. В разгаре всеобщего веселья и в противовес ему пожилой подпольщик Поливанов (он же Минин, он же Седой) на одной из конспиративных квартир диктует новогоднее обращение РСДРП. Весна за Нарвской заставой. Три товарища (Максим, Андрей и Дёма) помогают скрыться девушке-агитатору Наташе. Вскоре Андрей погибает из-за неисправности заводского станка. Заведующий, безуспешно вербовавший Максима в осведомители, отказывает в помощи, ложно обвиняя пострадавшего в пьянстве. После смерти друга Максим сближается с Наташей (девушка также преподает в воскресной школе) и проникается революционными настроениями. Надежный друг с прирожденным чувством справедливости, хорошо поет, предан революционным идеям – Максим может считаться образцовым советским мужчиной. Герой не лишен хитрости, что роднит его с персонажами русского фольклора Иваном-Дураком и Петрушкой. Его сравнивали как с Чапаевым, так и с героем народных легенд Тилем Уленшпигелем. При этом зрители воспринимали Максима, лишенного монументальной мощности, как реального человека. Этот юноша с чувством юмора противостоял унылой и мрачной атмосфере, господствовавшей в фильме. Протяжные крестьянские песни, изначально предложенные Борисом Чирковым, не подходили Максиму – питерский юноша не относился к миру деревни. Козинцев и Трауберг выискивали певцов и «дряхлых» эстрадников в городских пивных, скупали песенники и лубочные картинки с романсами у букинистов на Литейном. Некоторые песни (например, «Окрасился месяц багрянцем») действительно подходили Максиму, но не раскрывали суть его характера. Лейтмотив образа, песню «Крутится, вертится шар голубой», режиссер случайно услышал в исполнении пьяного гармониста и охарактеризовал ее «любовью с первого слуха». Песня вошла в фильм и закономерно приобрела огромную популярность. Дмитрий Шостакович написал для пролога попурри из трех частей: танец «Ойра», галоп и «малоприличная», со слов Козинцева, шансонетка «Я футболистка, в футбол играю». Это единственная музыка, созданная композитором для фильма. В сцене на заднем дворе грозно играет на гармони один из большевиков – звуки инструмента встраиваются в повествование. Кадры разгона стихийной демонстрации монтировались, как партитура: революционный марш «Вы жертвою пали» на старой гармони звучал вместе с воем сирен, свистом, топотом копыт, криками и стонами. В середине 1960-х годов «Юность Максима» восстановили: звук дешевой гармони воссоздали профессиональные аккордеонисты, переозвучили «партитуру» Козинцева. Усовершенствования, по мнению режиссера, лишили картину души. Талантливому оператору Андрею Москвину, чьи ранние кадры походили скорее на живописные полотна, пришлось работать над «внешне непримечательной выразительностью» и добиваться простоты изображения. Однако в «Юности Максима» оживает даже унылый заводской пейзаж – Москвин не боится лишенного эстетики материала. В одной из сцен Максим сидит у могилы друга: фигура героя расположилась по центру в самом низу кадра на фоне бесконечного серого неба и дымящих вдали заводских труб. Киновед Яков Бутовский замечал, что в сцене похорон Москвин нащупывает интонацию трилогии, заключенную в этой сложной простоте, переходе от экспрессивности «Нового Вавилона» к прозаичности, обыденности. Завершает фильм похожий глубинный кадр: Максим стоит на фоне русского пейзажа с ржаным полем, равниной и рекой у самого горизонта. Образ расколотого на две части Санкт-Петербурга создан усилиями художника-постановщика Евгения Енея. Нищие рабочие окраины воссозданы старательно, но о пролетарской эстетике «Юности Максима» в советское время написано, полагаю, достаточно. Остальные декорации и детали исполнены сдержанно и просто – минимализм сценографии соответствует драматической структуре. Так, в прологе новогодний интерьер кофейни ограничен витриной и двумя украшенными елками, а на праздничный банкет русской интеллигенции зрителю позволено полюбоваться из завешенного шубами и цилиндрами коридора – шторка на двери неожиданно становится непроходимой преградой. В пародийной квартире Наташи учтены маркеры мещанского быта: самовар, гора подушек, визуально доминирующие скатерти и занавески, фарфоровый слон на комоде. В 1940-е годы Еней окончательно утвердится как мастер бытописания на экране. По сравнению со смелыми авангардными экспериментами 1920-х годов «Юность Максима» представляется упрощенной с драматической, операторской, монтажной точки зрения. Картина, построенная по примеру литературных похождений (неслучайно Максим увлечен уголовно-приключенческим романом об Антоне Кречете), действительно создавалась в формате притчи. Однако трилогия о Максиме - новая и важная ступень в творческой биографии Григория Козинцева и Леонида Трауберга, переход от традиций Фабрики эксцентрического актера к господствовавшему в 1930-е годы социалистическому реализму.

Фильм наполненный больше, чем живыми людьми — фильм сотканный из индивидуальностей. Не типами людей, а людьми par excellence — уникальными, запоминающимися на всю жизнь. В каждом кадре. Фильм связанный гением музыки народа и Дмитрия Шостаковича. Трилогия, что рождалась духом времени. Что рождалась через 20 лет после Революции, что все эти 20 лет непрерывно горела в душах — будила души от сна обыденности. Своей небывалостью. Невозможностью свершаемого. Вопреки всему, вопреки противостоянию не на жизнь, а на смерть. Фильм снимался в самые страшные годы всё еще длящейся гражданской войны. Когда уже построенный новый мир вывернул частью своей в нетуда — в смерть. В массовые аресты и расстрелы. Им нет оправдания. Но они понимаемы. Страх и смерти конца 30-х годов. Человечность в каждом из нас и каждом из живших тогда хотела бы чтобы их не было. Чтобы не было, то что было. Но оно было. Маховик войны людей за власть, за маленькое своё — не обрывается сказочным заклинанием. Путь в новый мир свернул не туда. В темень, в смерть. Но остановился. И не разрушил главное. Потому что мечта, зажженная ярчайшим светом за 20 лет до того была слишком сильна и ей жил весь живой народ. Фильм пропитан правдой мечты; правдой памяти, которая питала выстраивание небывалого; правдой воспоминаний об обстоятельствах рождения, что никто из нас никогда не проживал в своем сознании, но что входит в нашу кровь и плоть через прожитую нами из года в год нашу жизнь — нашу с самого первого мгновения, нами — семьей, товарищами, страной, человечеством… * * * Юность. Единство своего мира. Уверенность в друге. Принадлежность. Не одиночество. Не заброшенность. Совместность проживания жизни. Тяжелой жизни. Требующей физического усилия каждый день. Радость сил, бродящих в тебе. В молодом тебе. Упоение трудом. Физическим усилием. Упоение голосом, мотивом, словами песни. Позыв ко всем таким желанным девушкам, барышням. «Крутится вертится шар голубой, крутится вертится над головой…» Понимание, что рядом такой же как ты, тождественный тебе в самом главном. Понимание, что ты в единстве с другом. Уверенность в существовании. Радость от мира… Юность молодого рабочего, погруженного в жизнь среди тысяч таких же как он. Юность Максима. А потом удар смертью. Смертью и несправедливостью. И ложью. И равнодушием. И презрение к тебе со всем твоим чудом и твоей открытостью, и твоей радостью. Убийство друга — части тебя, убийство равнодушием, кромсание твоего сердца пустотой, лишенной песен. Навсегда… Мрак порядка, который, ведь это же и есть самое ужасное и невыносимое, создается людьми. Ничтожными людьми. Которые делают эту такую прекрасную жизнь невыносимой. И не в шутку. А до конца. До уничтожения всего, что тебе дорого. До низведения тебя в грязь. Тебя и твоих друзей. Твоего мира. Мира, который честен в своей трудной жизни. Который должен быть совсем иным. Но каким мир должен быть? Он должен быть другим! Старый мир, где мрак душит светлое, должен быть разрушен. Нужно бороться. Нужно мстить, нужно убирать всех кто служит и охраняет людоедский порядок. Порядок ломает жизнь, пускает её в подполье. Но там теперь и есть свет. Самые светлые люди теперь именно вне — вне громады внешнего устройства. Они светят внутри, они дают тепло друг другу, они знают себя как тех, кто может взорвать эту бесчеловечную машинерию государства лжи, равнодушия, наживы на жизнях малых сих. Они знают себя как несущее лучшее будущее. Они чувствует в своих сердцах этот жар. Они питают друг друга. Они партия. Каждый из них — апостол. Он пойдет один в дальний город, где творят своей работой жизнь уже познавшие свое единство, свое тождество, свою могучую силу люди. Рабочие. Пролетариат. Он пойдет один. Одного достаточно. Потому, что сердца уже горят. Достаточно соединить их огонь с огнем других сердец, в других городах. Достаточно донести Искру единства. Пламя Правды. И мир будет изменен.