Путевка в жизнь

СССР; начало 20-х годов XX века Николай /Николай Баталов/ - организатор трудовой коммуны для беспризорников, уверенный в том, что труд и неравнодушие способны перевоспитать даже самых озлобленных детей Мустафа /Йыван Кырла/ - один из самых влиятельных беспризорников, а в последующем один из самых трудолюбивых воспитанников коммуны Колька /Михаил Джагофаров/ - вынужден был уйти на улицу после смерти матери, не сумев жить с запившим и бьющим его отцом, честный и самый порядочный мальчик Жиган /Михаил Жаров/ - главарь банды беспризорников, обеспечивает их алкоголем и девочками, крайне недоволен тем, что большинство его молодчиков решили уйти из преступного мира Первый звуковой фильм отечественного кинематографа, который был принят «на ура» как критиками, так и простыми зрителями аж в 107 странах мира. Собственно, благодаря этой картине советское кино вообще узнали в других странах и стали относиться к нему серьёзно и с большим интересом. Для записи звука использовалась наша отечественная уникальная разработка, созданная Павлом Тагером. В общем, это действительно значимая для истории нашего кино картина, которая повлияла и на развитие всей этой отрасли и на общество тоже. Что касается лично меня, то мне лента совершенно не понравилась. Здесь я наблюдала технические новшества в плане съемок, но художественной составляющей для себя не обнаружила. Лозунговый сценарий, чем так грешил советский кинематограф первой половины XX века, и этот период истории нашего кино я не люблю. Топорные позы, зазубренные выкрикиваемые слова, недвижимая, словно маска, мимика. Возможно, всему виной, что многие актёры были реальными воспитанниками детских воспитательных учреждений, а не профессиональными актёрами. Возможно, я смотрела слишком предвзято. Но что совершенно точно, так это то, что картина эта для меня была не только неинтересной, но и в некоторых моментах даже брезгливо-раздражительной.

Иконопись открытых лиц. Открытых нашему взгляду до предельно возможной боли сочувствия, сострадания, несогласия с несправедливостью мироздания… до предельно же возможной радости материнской любви, отцовской гордости, уверенности в человеческом благородстве и силе свободного духа… Бьющий с экрана экстаз размаха труда сотворения нового мира и раскрытия всей сияющей высоты, спасенного из плена темного прошлого, юного человека будущего… Фильм-фреска, фильм-плакат, фильм, бьющий наотмашь остротой деталей вечных сюжетов и, одновременно, открывающий новые горизонты возможного в никогда прежде не виданном размахе задач, которые поставила себя, загоревшаяся безумной мечтой о достижимости всеобщего земного счастья, моя страна… Невозможная в своей всепобеждающей вере в возможности человека улыбка товарища Сергеева (Николая Баталова). Невозможная… но вот она — есть. Вот этот смех, эта открытость, эта уверенность в своих и наших силах, для которых нет никаких преград. Вера в человека. Вера в Человека. Вера до самопожертвования. Которым — вот чудо евангелия 20 века — и рождается тот человек, который достоин и этой веры, и этой жертвы. *** Да, человек слаб. Да, человек смертен. Да, случайность правит нашей обыденностью… вплоть до болезни, вплоть до помутнения рассудка, вплоть до смерти. Вот начинается самый счастливый день в семье — день рождения выросшего сына. Влюбленные лучащиеся глаза матери не могут насмотреться на своё чудо. Отец возносится над нелегкой обыденностью счастьем гордости. Сын купается в гармонии мира… Одно нелепое столкновение, несколько сантиметров неудачного падения и ничего этого нет. И ничего не поправишь. Это невозможно принять. В это невозможно поверить. Это не может быть. Навсегда ненужный стакан воды в окаменевших руках сына. Остановившийся взгляд отца. Деловитые, убийственно медленные движения медицинской бригады — «Мы мертвых не лечим»… …Мир рухнул. Мира больше нет. Лохмотья души отца не могут принять, что мир вокруг продолжает быть. Глаза отказываются видеть, что все не рухнуло вместе с его жизнью. Мир предал его — он отомстит ему медленной смертью своего Я в фантазмах алкогольного пойла. Мир предал — но и сын его предал — как он может выглядеть таким же каким был. Как он может спать, как он может слушать своё радио — когда мир рухнул! А потом сын пропал. И наступила трезвость. Трезвость горя еще большей потери. Потери от действий своих рук… Это короткий эпизод фильма — вводная часть истории, которая приближает историю сирот к тем семьям, которые спят в своем самодовольстве комфорта, построенном на песке эгоистичного самообмана в прочности «мы же правильные, не то что они»… Эпизод — чтобы разбудить. Эпизод-плакат — не допускающий даже тени мысли о пошлости и банальности — потому что не бывает такого уровня искренность пошлой и банальной… А «гулящая» девочка с сифилом… А упившийся Васька-Буза, убивающий свою собаку и пошедший крушить всё вокруг, ведь «уже всё равно»… А Фомка-Жиган, властелин изнанки мира, ради доказательства своей власти строящий бордель в лесу… А Мустафа-Ферт — бьющая через край уверенность в своей фартовости, означающая хождение по самому краю. Максимализм самоуверенности до самоотречения. Радость жизни несущейся вперед убежденности в своей счастливой судьбе, которую ты сам же еще и еще подталкиваешь… Все эти истории и лица бьют в зрителя самой сильной правдой — правдой искренней веры художника — умеющего свою искренность не предать компромиссами и косорукостью… *** Фильм-призыв. Фильм-проповедь. Фильм — гимн христианству, запретившему так себя называть. Превознесение новых святых, новых монахов — творящих посюсторонний рай, борющихся с посюстсторонними чертями, спасающих вокруг себя малых сих… Фильм 1931 года — мастерская игра светом и тенью, игра эмоций и ожиданий, игра страха и надежды, игра жизнью и смертью? — Нет! Это были не игры. Фильм — как и эпоха, его родившая — они оттуда, где играться в игры перестало быть интересным, где игры в царя горы и игры в бисер выпали из списка сколь-нибудь стоящих занятий человека — а вместо них разворачивалась самая серьезная что ни на есть Работа — работа оплачиваемая всей жизнью — работа над реальностью, чтобы её взнуздать и поставить на службу — чтобы она сейчас и навсегда перестала быть игрой случая, а стала гарантией непрерывно возрастающего счастья бытия человеком… …Получилось ли это у наших дедов-прадедов? — Нет. Но ведь еще не вечер. Парижская коммуна продержалась 72 дня. Советская власть — 73 года… …Никакой порыв человеческого духа не бывает напрасным, пока живы те, кто помнит о нем и продолжает хоть в каком-то виде его. P.S. Прототипом коммуны из «Путевки в жизнь» была Болшевская трудовая коммуна. Коммуна и перенесенный ранее из Петрограда Орудийный завод фактически положили начала городу, который мы сейчас все знаем как Королёв — крупнейший в России наукоград, космическая столица России…