Лурд

Когда-то Джим Моррисон сказал: 'Камера - это вуайерист, который следит за нами'. Вернее и не скажешь. Режиссер подсмотрела в душах этих бабок и теток зависть и неверие. И от подсмотренного в их душах становится стыдно и так же 'неприлично'. За режиссуру Джессике Хауснер 10. Иной раз так противно в церкви видеть всех этих бабок, и сказать им ничего не скажешь, наедут, сами знаете как. Фильм сильный, так как очень доходчиво (для средних умов в том числе) показано полное отсутствие веры у этих приличненьких католиков. Впрочем, наши православные точно такие же. Лурд жаль, это место святое, как и Дивеево, и Бог всем дал исцеление. Но моральные уроды его принять не могут. На то оно и уродство - не в теле, а в душах. Вот даже взять эту бабку, которая поначалу больше всех хотела исцеления Кристины, ей ближе не духовный полет, не исцеление, а старость и смерть, - вспомните, как она побежала за ними в горы (когда Кристина пошла целоваться с этим мальтийцем-карабинером), и с каким усердием и 'надеждой' подтолкнула кресло, хотя девушке лучше бы кто-то принес выпить бокал вина и обычный стул. По опыту спортивных травм и гипса знаю, что мышечная атрофия проходит месяца через 3 или даже 6. А наш 'танцор' крутил ее вокруг оси и у девушки закружилась голова, что и не удивительно. Тетки показаны сильно и очень натуралистично. Отдельная благодарность актрисам, которые пошли на такое, прочувствовали образ! Это еще не каждая женщина в годах способна это состояние отрефлексировать и разоблачить и тем самым грамотно войти в роль! В конце профиль бабки поражает, как она медленно ее повезла, посадив в кресло, одно это может убить только что исцелённого человека, как и бегство кавалера, и вспомнилась фраза из статей про то, как старшее поколение убивает младшее: 'Мама - это страшная сила'. Сколько таких бабок разрушили счастье, семью и любовь у своих детей, например, и не сосчитать. А ведь если бы девушку окружила не зависть и злость, а теплая дружеская поддержка этих людей, возможно, исцелялись бы в святых местах гораздо больше и чаще... 10 из 10

Богач же сказал: …если кто из мертвых придет к ним, покаются. Тогда [Авраам] сказал ему: если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят (Лк.16:28-31) Вдох, выдох и снова вдох. Прохладный воздух густ и душен от ладана, тошнотворная сладость, головокружение. Обширная, но однообразная культурная программа для тех, кто не в состоянии сам донести до рта ложку: прогулка в инвалидной коляске по пещерам, где некогда являлась Богоматерь, исповедь, общая фотография, месса, покупка сувениров, чудесное исцеление, прощальный банкет с караоке. За пыльным стеклом лавчонок скучают ряды бело-голубых матрешек: неоновые нимбы, ангельские перья. Священнодействия стыдливо таятся от досужего взгляда: внушительная латынь за колеблемой завесой купальни, деликатный шепот туалетной бумаги за дверью. На завтрак – буклеты, на обед – анекдоты. Радуйся, благословенная в женах, если, конечно, можешь. Фильм австрийки Джессики Хаузнер подчеркнуто лишен живого чувства. Завязка несложного сюжета грядет ближе к середине ленты, а до тех пор - долгая молчаливая прогулка по местам, где давно умерло, истлело, иссякло не только божественное, но и человеческое. Кадр многолюден, толпы деловито бодрствуют в очередях, чинно страждут у святынь. Но стоит отвести взгляд, и вспоминается не поток тел, а холодная пустота, дурная бесконечность зеркальной анфилады. Безукоризненная красота неживого: дефицит художественности и тепла при высочайшей технике исполнения. История подана медлительно и скупо, словно нехотя, линии взаимоотношений едва намечены карандашным штрихом, амплитуда эмоций стремится к нулевой отметке, где застыла улыбка Сильви Тестю - вежливая и растерянная, ничего не значащая. Но каждая фраза, каждый ракурс работает на конечную цель. В сотворенном режиссером пространстве сам собой разрешается библейский парадокс маловерия, и ответ Авраама богачу уже не кажется софизмом. Задолго до того, как парализованная Кристин встанет на ноги и, оставив постель свою, пойдет прихорашиваться перед зеркалом, нас исподволь подведут к мысли о том, что чудо в этом мире ничего не способно изменить. Неважно, было ли это прикосновение длани Господней или просто поворот в течении болезни. Неважно, чем все завершится. По большому счету неважно даже само наличие или отсутствие Бога. Если однажды Он все-таки явится в славе Своей, здесь все равно не будет никого, способного узреть: абонент недоступен, пожалуйста, приходите позже. Субъективно довольно сложно понять тех, кто пришел от «Лурда» в восторг. Жестковатая, холодная и ограниченная честность ленты впечатляет на интеллектуальном уровне, но отвращает сердце. Попытки противопоставить Кристин окружению и найти в ней что-то эдакое обречены на провал. Почему именно она? Ни почему. Она способна принять случившееся чудо не больше, чем остальные. Стремление увидеть благую тайну в поведении безымянной старухи-паломницы, упорно таскающей чужое безвольное тело по маршруту святости, разбивается о настойчиво заданный в начале пути вопрос: «Что конкретно нужно сделать, чтобы исцелиться?».Весьма вероятно, эти хлопоты, как и черствое подвижничество похожей на ожесточенного умирающего ангела волонтерки Сесиль – всего лишь расчетливая борьба за божественный приз лучшему паломнику, способ на чужом инвалидном кресле въехать в Царствие Небесное (еслиуж с земным не сложилось). Хаузнер оставляет мало простора для надежды. Ее фильм не столько о кризисе церкви или веры, сколько о всеобъемлющем кризисе человечности. Безжалостный свет картины, похожий на мертвенное тревожное мерцание неисправной люминисцентной лампы, срывает теней, обнажая людей во всей неприглядности и слабости. Демонстрирует гнойные язвы, внутренний паралич, воспрещающий не то что идти дорогой любви, милосердия, самоотречения, но даже просто шевельнуться, ненадолго отвлечься от собственных горестей и радостей, подарить кому-то неравнодушный взгляд. Вдох и выдох, еще один миг, еще один день жизни, проходящий без нашего участия, без движения души. Небо над Лурдом синее-синее, точно благодатный покров.