Машенька

Замечательный сценарий Евгения Габриловича, каждая его работа - приятное открытие для меня. Несмотря на то, что фильм снят во время войны, когда страна решала главную и единственную на тот момент задачу - выстоять и победить, герои в нем очень близкие и осязаемые, кажется, руку протяни, и вот они, рядом. Маша и Алексей решают вечную вневременную задачу: что же такое любовь - это яркая вспышка, ослепляющая и накрывающая с головой, или долго вызревающее чувство, рожденное из доброты, преданности и дружбы. У Габриловича лиричность органично переплетается с реализмом, и даже в этом раннем фильме 1942 года нет места пафосу. Маша и Алеша - не собирательные образы советской молодежи 30-х, не бесстрашные герои без права на ошибку, а просто парень и девушка, которые честно делают свое дело и хотят от жизни немного большего. Однажды они понимают, что это большее у них уже есть. Они знают, кто останется в мыслях, когда вокруг свистят пули и рвутся снаряды. За чистоту, простоту и прекрасную Машеньку - 8 из 10

Чистота сильнее соблазна. Та чистота, которая в русской культуре - будь то эмигрантски изысканная, ностальгией по не сбывшемуся в Левшино проникнутая проза, жанровая, по-военному насмерть искренняя живопись, чёрно-белой наивной прелести кино - всегда по странности языковых совпадений воплощалась в нежно-девичьем имени Машеньки. Не у каждого жена Мария, а кому Бог даст - понять в смысле даст, чем наделил. Машеньку пушкинскую Цветаева презрительно называла 'пустым местом всякой первой любви', понимая под пустотой незахламлённость девичьей её душевной светёлки, ясность, солнечность, звенящую свежесть, отсутствие тёмных уголков, пыли, паутины, весёлого тараканьего шебуршенья в щелях. Скучна казалась ей милая, добрая, чистая Машенька, из той породы, что 'в девичестве вяжут, в замужестве - ходят с икрой, вдруг насмерть сразятся и снова уляжется шорох, а то, как у Данта, во льду замерзают зимой, а то, как у Чехова, ночь проведут в разговорах'. Потому что в миру нечистом нашем простота пресна, чистота скучна. Принято так в миру и в мире. Чистоты начинают алкать в испытаниях, в боли, в войне как единственно надежного, а потому единственно прекрасного. Поскольку в условиях войны в любом интригующе тёмном уголке может укрыться враг. 'Машеньку' Райзмана очень любила фронда кинокритики - в основном, за изображение 'войны незнаменитой', Советско-Финской, в отсутствие прямых упоминаний войны настоящей, которой она стала претечей, - тогда как война настоящая уже грохотала и рвалась бомбами вокруг павильонов 'Мосфильма', в которых снимались мирные, милые, молодые и бедные эпизоды, гудела эшелонами эвакуированных и раненых у наспех построенных киноцехов в Алма-Ате, где работали над сценами боев. В кармане Райзмана хотели видеть фигу, а в изобразительной прелести его картины - не свойственное кино эпохи живое, человеческое лицо. Которое там было, и было тем более человеческим, что фиги никакой в кармане режиссёр не держал. Это лицо было лицом Валентины Караваевой. Озарившим испано-ренессансным, как с полотен Мурильо, светом своим единственный фильм, волей жестокой судьбы, рабочего цейтнота, заблудившегося трамвая, усталого водителя изуродованным - и ушедшим с экранов навсегда. Валентине Караеваевой, вероятно, единственной из советских актрис, удалось запасть в души миллионов простотой и щемящей безыскуственностью, без пряных добавок в виде стервозности, кокетства, сексапила, корыстной беззащитности и поддавшегося возгонке задора. Она удивительно органична, природно благородна, тонка, чувствительна без слезливости, весела без глуповатого хихиканья, умна, ясна, светла блоковским лицом в его простой оправе - волос с самодельным перманентом, старенького беретика, нелепой ушанки. С тем лишь исключением, что сияет её лицо не для забвения о доблестях, о подвигах, о славе, но напоминанием о них. Потому что любая внутренняя хищь, подёнщина, лжа, омывается этой чистотой.