Икота

«Ведь бывает же так, королева, чтобы надоел муж» (М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»). Венгрия, 1914 год. По традиции девушек выдают замуж за тех, кто приглянулся их родителям – о любви или хотя бы симпатии тут нет и речи, разводы запрещены по закону. Начинается Первая мировая война, мужчин мобилизуют на фронт, а в поселениях остаются одни женщины – наконец-то свободные от необходимости терпеть дома нелюбимых супругов (порой пьющих и поднимающих руку на жен). В одной из деревень организуют лагерь для военнопленных, начинается череда романов с местными красавицами. Только вот незадача: война заканчивается, мужья возвращаются. И тогда предприимчивая домохозяйка налаживает производство мышьяка из липучек для мух, а как поется в незабвенном «Тюремном танго», некоторые мужчины его на дух не переносят. Вот так и начинается череда тихих убийств, чье число варьируется в пределах от 45 до 300 человек. Дамы, прозванные Angel Makers of Nagyrev, строго блюдут круговую поруку, и лишь благодаря случаю правда оказывается извлеченной наружу. Столь необычная история не могла не вызвать определенного интереса, так что помимо документального фильма был снят и художественный. Снят не кем-нибудь, а весьма многообещающим венгерским режиссером Дьёрдем Пальфи, на счету которого пока немного работ, но те, что есть, тянут на хороший задел. Кто-либо другой – кто угодно – наверное, снял бы эту картину так: напряженная атмосфера, витающий в воздухе саспенс, куча трупов в самых неожиданных местах, дотошный герой-полицейский и много бытовых диалогов, отвлекающих внимание. У Пальфи всё по-другому: зарисовки крупным планом из жизни дикой природы сменяются сценами из деревенского быта, диалоги отнимают от силы пару минут от общего хронометража, а убийства – те, что удостоились попасть в кадр – выглядят на удивление буднично. В сущности, именно так, наверное, это и было на самом деле, а истинная жуть всегда страшна без всяких спецэффектов. Впрочем, в отношении визуального ряда всё не так просто: есть и макросъемка, и виды с высоты птичьего полета, и «рентгеновское» изображение, и ускоренная съемка. Работа со звуком тоже на высоте: закрыв глаза, можно перенестись в деревню, где редко услышишь проезжающий автомобиль, зато гораздо чаще – мычание коров, блеяние овец и прочие атрибуты единения с природой. Возможно, в руках Хичкока картина приобрела бы совсем другой вид, но здесь мы имеем пасторальную зарисовку, выполненную яркими и жизнерадостными красками, абсолютно не соответствующими макабрическому настроению оригинальной истории. В этой игре на контрастах, наверное, и заключается неповторимое очарование фильма, который хочется непременно пересмотреть: ради экспериментального визуального ряда, ярких типажей и оригинального режиссерского видения.

Знаю всё, что было, всё, что будет, знаю всю глухонемую тайну, что на тёмном, на косноязычном языке людском зовётся – Жизнь… Марина Цветаева Давным-давно мифология связала людей с природой неразрывно. В представлениях древних венгров, как и у славян, огромное дерево соединяло три мира: верхний, средний и подземный. Возле корней архетипического Мирового Древа бил живительный источник. Что до легенд о возникновении Венгрии, то и здесь не обошлось без анимализма: Чодасарваш (Чудесный олень), почти персонаж из «Пера Гюнта», привёл когда-то братьев Гунора и Магора на плодородную равнину, где с тех пор обитает венгерский народ. «Человек под деревом – часть пейзажа», всесильная богиня-мать Болдогашсонь присматривает за благополучием своих детей. Если они послушны и добродетельны, им помогают тюндереки, юные феи; если заслуживают наказания – на них набрасываются бабаки, старые, злые ведьмы… Морщины Земли исчезают под косметикой цивилизации, но, как и много веков назад, существуют уголки, в которых почти ничего не изменилось. Там по-прежнему обольстительная змея завивает в кольца своё чешуйчатое тело; снуют в траве кролики; спешат по неотложным делам муравьи, божьи коровки и пчёлы; видят скрытые от людских глаз подводные тайны и молчат о них всезнающие рыбы. Жизнь там проста и незамысловата, и среди этих её простоты и незамысловатости абсурдны думы о космосе, таянии ледников или стволовых клетках. Мы думаем, что жизнь мудрее нас, и так живём, как будто напоказ. А жизнь не так мудрее нас, как проще, живёт снегами, солнцем и дождём. Она проста, как этот воздух в роще. Мы дышим им, не думая о нём. (Виктор Дронников) Именно такое место в качестве предмета отображения и фона выбрал для дебютной картины Дьёрдь Пальфи, до краёв наполнив её национальным колоритом.Вас может смутить то, что в течение первого получаса просмотра «Икота» попеременно напоминает то «Дерево для башмаков» Ольми, то передачу «Сельский час», однако не торопитесь с выводами. Пальфи задался целью сотворить не кинолетопись венгерской глубинки, а крепчайший артхаус. Творческий коллектив во главе с режиссёром проявил изобретательность не только в операторских решениях, но и в смешении жанров. Буколические картинки имеют под собой детективную подоплёку и пропитаны тонкой иронией. И хотя натурализм сцен отвлекает от сюжета, где между делом рассыпаны намёки на то, что, пока всё в деревеньке будто бы идёт по заведённому порядку, пока сидит на завалинке икающий старичок, пока самодовольно разгуливает по округе маскулинный хряк, «мы в книге рока на одной строке». Макросъёмка с шокирующими ракурсами - придирчивая, скрупулёзная, как в документальном кино, - послужит для зрителей подспорьем наподобие знаменитой лупы Шерлока Холмса. Присмотритесь внимательно, и вы увидите то, что не предназначено ни для чьих глаз, кроме ваших. Многозначительно пробивается сквозь толщу грунта ландыш – душистые капельки пота богини охоты. Вовсе не случайно остаётся нетронутым бидон с молоком – лунным надоем, усладой змей и оружием колдунов. А здесь покорно едят стряпню, поднесённую внешне невозмутимыми женщинами, чьими руками и помыслами завладели мстительные бабаки, их досужие мужья, братья, отцы. Прислушайтесь, и вы уразумеете пророческий смысл свадебной песни в финале этого практически безмолвного фильма. Земля, почва, жизнь… Крот поедает червя, человек убивает крота, последнего проглатывает собака. Когда человек окажется в могиле, его плоть сообразно гамлетовским воззрениям станет ужином в «империи червей», которыми затем насытится крот. Пищевая цепочка неизменна и нерушима, как последовательность времён года или сельскохозяйственных работ. «Пусть раненый олень ревёт, а уцелевший скачет. Где спят, а где – ночной обход, кому что рок назначил». Не стоит изменять привычный ход событий. «Горацио, остались ещё вещи меж небом и землёй, что не подвластны философии людской». Пикирующий американский истребитель проносится в кадре оскорблением, словно посягая на покой аграрной идиллии. Он приносит не весточку от прогрессивного общества, а хаос: панически бегает по кругу стадо овец, трескаются яичная скорлупа и свежевыбеленный потолок, издаёт сигналы тревоги потревоженный колокол. Планомерно работающий комбайн – ещё один механический монстр, который наверняка принесёт смерть прячущемуся в пшенице оленёнку. А кто умертвит человека, если не он сам? Икота одного из жителей деревушки метрономом отсчитывает ритм самой жизни. И слышится издалека наставление суеверных предков: Правь не терпит вмешательства смертных, а тот, кто не соблюдает законы Яви, может угодить в Навь… Но даже эта обречённость подана в киноленте Пальфи по-астральному прекрасно.