Четыреста ударов

Даже сейчас Четыреста ударов смотится очень свежо, а я боюсь представить, насколько революционно такое кино смотрелось в 1959 году. Фильм про стремление к абсолютной свободе из клетки повседневности, что символично ознаменует выход к свободе из студийной зашоренности во французском кинематографе. Главный герой — довольно сообразительный чувствительный мальчик, который не находит себя в школе и семье, из-за чего сбегает сначала из школы, а потом из дома, но чем дальше он бежит от рамок социума, тем больше он падает на дно. Мальчик от взрослых получает только крики и нагоняи, поэтому найти общий язык даже с собственными родителями у него не получается. И чем сильнее парень стремится вырваться из круговорота постоянного непонимания, тем больше этот круг сдавливает его. Прежде всего поражает невероятная человечность фильма. Режиссёр фактически снимал автобиографию, поэтому кино чувствуется по-настоящему искренним. Оно не пытается заниматься твоим нравоучением и здесь нет наигранной театральности, все герои разговаривают как реально живые люди, в которых легко поверить. Не смотря на то, что главный герой по факту раздолбай, который совершает не всегда правильные поступки (сбегает из школы и даже ворует, за что казалось бы заслуженно получает наказание), режиссёру всё равно удаётся вызвать глубокое сочувствие и ощущение какой-то несправедливости по отношению к ребёнку. Режиссура и операторская работа мне чем-то напоминает итальянский неореализм, где оператор берёт камеру в руки и идёт снимать прям на улицу. Не смотря на то, что у нас тут чуть ли не центр Парижа, картинка выглядит максимально приземлённо, нет того глянца, которым столицу изображают к примеру в голливудском кино. Из запоминающихся моментов мне здесь запомнились кадр с голубями и финальная сцена, где герой смотрит прям в камеру. Хочется отметить актёрскую игру Жан-Пьер Лео, у него отлично получается сделать персонажа-ребёнка не раздражающим, а вызывающим глубокое сочувствие, что великое дело, когда ты играешь ребёнка раздолбая. В отличии от фильмов Годара, которые я не особо понял, дебют Трюффо оказал на меня действительно ошеломляющее впечатление, гениальное кино.

Фильм сразу погружает в мир ребёнка — не внешний, а внутренний. С первых сцен ощущается почти документальная достоверность: съёмка живёт, дышит, как будто сама идёт за героем. Это эстетика новой волны, и Трюффо — один из тех, кто её формировал, но здесь форма служит сути: перед нами не просто история, а исповедь. Антуан Дуанель вызывает мгновенное сочувствие. Ему не повезло ни с родителями, ни с педагогами — и, возможно, в более бережной среде его назвали бы «мальчиком со светлой головой». Мы видим, как он тянется к Бальзаку, как зажигает ему свечу, как в своём сочинении повторяет текст любимого автора. Это не плагиат. Это — попытка найти себя, говорить чужими словами, потому что своих пока нет. Его наказывают за это, вместо того чтобы увидеть: в этом мальчике есть жизнь, глубина, потенциал. И это одна из ключевых трагедий фильма. Всё повествование словно подводит к финальному вопросу: что ждёт этого ребёнка дальше? В какой момент закончится рассказ? Когда его везут в автозаке? Когда он лежит в камере? Но Трюффо делает другой выбор. Финал — побег, море, и, наконец, взгляд в камеру. Застывший кадр. Антуан сбежал из лагеря, добежал до края земли, вошёл в воду — и посмотрел на нас. В этом взгляде нет торжества. Там растерянность. Возможно, открытая концовка. Возможно, зыбкая надежда. Возможно, всё сразу. Этот фильм — не только о судьбе мальчика. Он о том, как легко можно сломать ребёнка, если не увидеть в нём человека. И о том, что заводить детей — значит быть способным их слышать, защищать и сопровождать, а не просто владеть ими по факту рождения.