Я – Иван, ты – Абрам

Несправедливо забытый шедевр постсоветского артхауса. Эта лента преисполнена монументальности и изящества. Каждый кадр выразителен, иногда заставляя нас вспоминать о работах Шагала. Скромные декорации не могут ограничить визуальной глубины и артистической мощи. Авторы уводя нас в уникальный кинематографический мир, работающий на трагических полутонах. Я выделю лишь несколько моментов, но эта лента заслуживает куда более внимательного и детального разбора. 1) предзнаменование Ощущение близящейся трагедии растягивается на всю картину. И дело вовсе не в том, что действие происходит в тридцатых годах двадцатого века и близится Вторая мировая война с её этническими чистками, которые возможно не переживут многие персонажи. Вопрос в том, что взросление главных персонажей происходит на 'стыке времён', в непростое время. Дети остро чувствуют скрытое напряжение, неравенство, жестокость и стремятся найти себе силы принять всё это... 2) многоголосие У этого фильма нет центрального персонажа. За счёт этого лента теряет в увлекательности. Внимание будет постоянно перемещаться к новым персонам. Зато так мы получим объективный взгляд на жизнь одного довоенного еврейского селения. Каждый артист будет вносить свою крупицу в общую картину. 3) ужас без ужаса Отсутствие крови и трупов в кадре только усиливает тяжесть момента. Через недосказанность, тишину и зловещие бытовые детали зритель вынужден домысливать то, что увидят дети. И такой подход обычно оставляет куда более тяжёлое впечатление. 4) актёрская органика Гениальный ансамбль. Небольшие роли создают синергетический эффект, но даже среди них есть нечто выдающееся. Олег Янковский одновременно импозантен и ничтожен. Агрессия Алексея Горбунова оказывается предвестием трагедии. Его небольшая роль рассказывает нам о границе между хрупкостью и силой. Владимир Машков неимоверно естественен и правдив. Каждый кадр с его участием приобретает дополнительную мощность. Простота Зиновия Гердта является двигателем фильма. Он вроде бы ничего и не делает, а при этом создаётся значимый масштабный образ. В ленте практически нет сюжета, нет декораций... Но как выверен каждый кадр... как велико напряжение... Я думаю, что этот фильм не столько о национальной трагедии, сколько о взрослении. Дети сталкиваются с миром полным насилия и несправедливости. И дело не в национальности, и не в религии. И впереди у каждого из них жестокое бремя инициации, принятия взрослого мира. 8 из 10

Под переплётом лозунговой речёвки «Я – Иван, ты – Абрам» малоизвестный автор Иоланда Зоберман сцепила главу из возможного романа без начала и конца и два коротеньких рассказа. Один про любовь. Другой - про дружбу. Произведения слабо связаны между собой, хоть персонажи везде одни и швов между текстами нет. В итоге мы имеем структуру пирамиды. На вершине два юных героя воплощающих мотив частного сближения этнографически неблизких характеров с ангажированным подтекстом о единении и гуманизме. Второй ярус отведён под историю любви беглого каторжника – коммуниста и невинной набожной девушки затрагивающей классовый и идеологический вопросы. Фундамент образуют множество колоритных эпизодических персонажей в исполнении гениальных российских актёров. Где-то в слаженном стилистически выверенном конструкторе затерялся одинокий лошадник (Д. Ольбрыхский), будто гость на незваном балу националистических треволнений в богом забытом «местечке» России 30-х годов. Четыре героя, две сюжетные линии и груда монтажных лоскутков оставляют неоднозначное отношение от увиденного, но работа Зоберман заслуживает внимания и уважения. Глава из романа – это первая половина фильма, построенная на благозвучной языковой полифонии и быстрой тасовке отрывочной галереи молчаливых и говорящих «рож» изображённых виртуозным существованием в образе великими лицедеями. Ведь, по сути масштабным актёрам нечего играть. Несколько реплик, несколько крупных планов, но небольшие возможности использованы так, что лубочный гобелен дышит и заражает увлекательностью. Ансамбль состоялся в насыщенной романной основе, взятой как бы из середины объёмного текста. По имеющимся крупицам лиц персонажей легко считываются судьбы живых людей объединённых роком в одну общую судьбу на небольшом участке земли, где выживают соседствующие евреи, русские, цыгане, поляки. Так и ждёшь необходимого обобщения или второй главы, но история делает крен от общего к частному, переплетая два разрозненных рассказа. Рассказ про любовь. Девственная дочь богатого раввина Рахиль (Липкина) влюблена в нищего каторжника с социалистическими взглядами Аарона (Машков) и готова с ним хоть на край света, несмотря на многие противоречия возникающие в их отношениях. Настоящая баллада с благородным рыцарем и царственной девой не вызывает нареканий. Это самая чёткая линия фильма. Актёры играют хорошо. Но и самая скучная часть в силу предсказуемости. Наперёд знаешь интонации, смысл диалогов и сколько времени Аарон будет ломаться, прежде чем сделать Рахиль женщиной. Рассказ механистичен и неискренен. Сделан по готовому лекалу многократно виденных сюжетов. Рассказ про дружбу не до конца разобран и понят режиссёром. Мотив пробуждения мужского духа в неокрепших телах подростков решён Зоберман противопоставлением утончённых натур мальчиков циничному беспределу, царящему в многонациональном ареале. Парни изучают гениталии друг друга. Двенадцатилетний Абрам сильно привязан к сестре и проявляет эмоциональный интерес лишь к лошадям. Четырнадцатилетний Иван ухлёстывает за девушками, но как-то механически, через силу. Отношения героев свободно поддаются гомосексуальной трактовке, но навряд ли таковой была задача режиссёра. Однако упущение в работе над характерами повредило восприятию закономерного финала. Такт изобразительного решения, особенно в последних сценах, похвален, но в том месте, где звучат вынесенные в заголовок слова «Я – Иван, ты – Абрам вместо положенной выстраданности и растерянности остаётся только пожать плечами. Невинным и симпатичным Ивану и Абраму сочувствуешь меньше, чем жестокому Быкову, подлому Джигарханяну, добродушному Калягину, слабовольному Серебрякову, одинокому Ольбрыхскому, мудрому Гердту, демоническому Янковскому. Сочувствие вызывают лишь живые, пусть живое и далеко от идеала милосердия, о котором вопит «братственный» пафос названия. Ряд структурных и содержательных недостатков всё – равно не смазывают положительного отношения к фильму. Дебютантке Зоберман удалось многое донести в столь проблемной теме и не захлебнуться пошлости художественно оправданных сцен насилия, которыми режиссёр пренебрегла во имя лирической интонации нескольких литературных опытов. 8 из 10