Орфей

Кто я такой, чтобы рецензировать ТАКОЕ кино?! А вот на отклик право имею. Читая в начале восьмидесятых в советской кинопрессе про этот фильм, я подозревал, что он заслуживает моего внимания. В конце этого десятилетия мои подозрения полностью подтвердились. К тому же, в превосходной форме. В смысле: кино снесло мне крышу. Справедливости ради, этот фильм был и не первым, сотворившим со мною такое, и не последним. Что одновременно говорит хорошо и о мировом кинематографе, и о приспособляемости моего организма к неблагоприятным условиям в перерывах между сносами моей крыши (поясняю: после невероятной эйфории, говоря словами одного из героев фильма, я могу возвращаться в наш грязный поток реальности). Сюрреалистично, что впервые сюрреалистичного 'Орфея' я увидел в сюрреалистичной обстановке: в армейском клубе после суточного наряда с автоматом в руках (сюрреалистично, но знакомство с оружием - единственное моё положительное впечатление от исполнения воинского долга в виде срочной службы в рядах Советской Армии (и её ответвлений). Киномеханик привозил из города свободные от проката в его кинотеатрах фильмы: таким образом невостребованный жителями Павлодара 'Орфей' приобрёл верного любовника там, где, несмотря на свою сюрреалистичность, наверняка и сам не ожидал: в воинской части. (Надеюсь, читатель простит меня за мою зацикленность на сюрреалистичности.) Поскольку свой ошарашенный восторг я выразил вслух, то слухи о моём неземном происхождении обрели массовые голосовые вопросительные интонации: мол, как тебя вообще угораздило оказаться ЗДЕСЬ, где из-за дефицита сигарет на земле не валяется ни одного окурка?! ' И такое бывает..' - философски отшутился я и сослался на свою не зависимость от табака и вытекающее из этого физиологического факта отсутствие конкуренции с моей стороны в этой области человеческого удовольствия. ...С того первого раза я каждый год нахожу (благо, сначала видеокассеты, а теперь и интернет (последний - в ближайшее время надолго ли?) полтора часа времени для эмоционального улёта, однажды спроектируемого Жаном Кокто (наверное, чел и вправду был гением) и спустя три с лишним десятилетия потрясающе дублированного на русский язык (французский язык не виноват, что мои уши, в отличие от итальянского, его не любят). И поэтому Мария Казарес со своими слезами из-за жертвенной любви к тому, кто принадлежит (пока ещё) Жизни, а не ей - Смерти, и с голосом Ларисы Данилиной уже тридцать семь лет лет рвёт мою душу (впрочем, как и положено Смерти). Увы, реальность такова, что поклонников у этого фильма с каждым годом будет становиться всё меньше. Да и в том, далёком во времени, воинском киноклубе мой восторг понял только один из примерно четырёх сотен его увидевших (или проспавших). Лично я своё младшее поколение сподвигнуть на просмотр этого 'старья' пока так и не смог. Если в этом виновато бытиё, так и у меня оно вовсе не предполагало, что моё сознание станет орфеистским... Ничего не поделаешь, но так было, есть и будет: что для одного - очевидно, для другого - невероятно... Причём, я то знаю, что моё очевидное - это так здорово, а твоё невероятное, это - ну почему ты не видишь очевидного?! p.s.1. интересно, те кинолюбители, которые знают Жана Марэ, они согласятся с моим подозрением, что на самом деле актёр - это ожившая древнегреческая статуя? p.s. 2. наверняка, что-нибудь из того, что хотел сказать, вспомню опосля, но так бывает всегда, и не у меня одного. 10 из 10

Кокто делал фильм философским, делал, если можно сказать, эстетическим, - он вложил в него не одну свою мысль и очень много чувства. Он вложил настолько много, что фильм должен был стать избыточным и сентиментальным, а главное - очень в духе автора: напыщенно-возвышенным. В общем, он таким и стал. Но вкрались вещи, но получилось нечто, что сделало фильм - одним словом - настоящим. И это - чудо. Фильм, нагруженный достаточно понятными символами. рифмами и эмоциями, оказался лёгким, как звучащая в, кажется, совершенно неуместных местах 'Мелодия' Глюка. То и хорошо, что в неуместных. Фильм ушел от безвкусицы, к которой шёл. Получилось оттого, что в реальных и знакомых декорациях была отыграна поистине греческая трагедия, - та, где над самой Смертью есть суд, где вместо ада полноценный Аид со всей широтой и глубиной его забвения. Та, где Поэт - одновременно Орфей, сходящий в глубины хтонического за своим вдохновением, Орфей, находящийся в плену у неведомого, заставляющего его предавать всё обыденное и простое, то, что составляет жизнь обычного человека, и - Нарцисс, вглядывающийся в своё безупречное отражение и, по большому счёту, не умеющий любить никого, кроме себя. Получилось оттого, что игра с пространством и временем удалась, вышла действительно красивой. Идея зеркала как входа в потусторонний мир всегда лежала на поверхности, но сделать этот вход таким реальным, что поверхность холодит скользящим по спине холодом, - какое блаженство это осуществление запретной мечты. Эта филигранная и страшная точность каждого выверенного шага, действия, даже каждой линии платья Смерти, - этот 'убыстренный' экипаж графа Орлока, - эти ускользающие перемещения локаций, этот тягучий 'воздух', словно сотканный из ткани медуз. Получилось оттого, что так точно оказались расставлены акценты, - там античное, там - христианское. Что святая простота была утешена тихой, безнадёжной, но милосердной и жертвенной любовью; что гигантам воздалось гигантской скорбью, обычным - красотой обычной жизни, а застрявшему между мирами, прекрасному настолько, что словно и несуществующему, этому мраморному кумиру, не досталось ничего, что он помнил бы и знал. Бессмертие поэта - бессмертие мрамора, увы. И ничего с этим не поделаешь, как бы ни металась Смерть, вечно ожидая его.