Плеть и тело

«Идешь к женщине? Не забудь свою плетку!» Ницше. Марио Бава является, вероятно, самым многожанровым итальянским режиссером всех времен. За многолетнюю службу на поприще кинематографа он успел сказать свое слово в вестерне, научной фантастике, комедии, боевике, триллере, фильме ужасов и даже экранизации мифов древней Греции. «Плеть и тело» же является образчиком эротического хоррора своего времени и прямым потомком картин «Основной инстинкт» или «Роковое влечение». Интерес представляет не только, как увидим впоследствии, крайне впечатляющее художественное своеобразие, но и обстоятельства, сопутствующие выходу картины в свет. В момент своего появления на итальянских экранах, «Плеть и тело» вызвал небывалый общественный резонанс, войдя в пику властвующим в кинематографе цензурным запретам. Лента была снята с проката спустя неделю, а все лица причастные к ее созданию подверглись жестокому остракизму, в связи с чем Марио Бава и его команда поспешили скрыть свои имена под псевдонимами, а сам режиссер решил на время покинуть родину. Стоит отметить, что примеру Италии последовали и другие европейские страны, каждая из которых купировала фильм до практически полной неузнаваемости. Собственно, что же такого «ужасного» увидели в картине блюстители нравственности? Сразу оговоримся, что сегодня моральные ориентиры круто сместились, отчего современным зрителям «извращенность» фильма покажется наивной и даже романтической (Занятно, что та же тема садизма ныне признана повсеместно как достойная обсуждения, а Анастейша из «50 оттенков» является для многих примером для подражания, тогда как Баве пришлось выписывать актрису на главную роль из Израиля, ибо соотечественницы предусмотрительно отказывались). Однако до сих пор в ленте ясно ощущается возвышенный дух «жесткого эротизма», посматривающего в сторону бесстыдной страсти и животной сексуальной, расцветшей в Италии с пришествием Тинто Брасса. К началу шестидесятых вольности в изображении половой жизни по большей части ограничивались поцелуями, Бава же намеренно подчеркивает их бесстыдность, а также дает себе полную свободу в репрезентации сексуальности женского тела. Однако самым существенным фактором для цензоров явилась даже не сексуальность, а тема садомазохистских отношений, в которую Бава погружается с головой. К одурманивающему сладострастию он, в согласии с традициями де Сада, присовокупляет изрядную долю насилия даже не столько физического, столько ментального. Первое для него является только инструментарием для глубокого исследования «метафизики половой любви» и душевных антиномий. Путями секса и жестокости, он протаривает дорогу к мрачным безднам, пролегающим в глубинах нашего естества. Порок здесь соседствует с безумием, а одержимость превращается в религию, перед которой отрекаешься самозабвенно и радостно. Критиками единодушно признается, что именно в «Плети и теле» Бава окончательно закрепил свою стилистическую манеру репрезентации действия, которое разворачивается на тонкой, неуловимой грани между явью и бредом, сновидением и реальностью. Уникальность творческого подхода итальянского мастера и состоит в том, что они сливаются до полной неразличимости и, таким образом, любая картина Бавы может служить наглядным пособием по философии буддизма или его западного аналога – субъективного идеализма. Проще говоря, режиссер выстраивает целую онтологическую систему при посредстве своих маниакальных и одержимых персонажей, которые застряли где-то между жизнью и смертью, святостью и пороком, долгом и страстью. Так и главная героиня фильма, молодая и красивая невестка, разрывается между платонической любовью к доброму и ласковому жениху (с говорящим именем Христиан) и всепожирающей плотской страстью к самоистязаниям и насилию со стороны его статного и харизматичного брата, который до помолвки ввергал девушку в истинно экстатическое безумие упоительного садомазохизма. На пороге свадьбы бывший любовник является в замок и решает в последний раз осчастливить красавицу с помощью кнута. На почве данных обстоятельств единство сознания героини раскалывается на две части, одна из которых тянется к темному прошлому, другая к светлому будущему. Бава гениально репрезентирует случай шизофренического расстройства, сопровождающийся галлюцинациями, навязчивыми состояниями и бредовыми идеями, визуализируя подсознательные страхи героини и давая понять, что они равноценны самой реальности. Особо интересно, что он иллюстрирует их не только с естественно-научной точки зрения, но посредством символов и метафор нагружает его мифическими коннотациями, выходя из низкого жанра в высокие сферы. Проще говоря, то что на поверхности является типичным психозом, банальным раздвоением личности, в глубине души есть непримиримая и вечная вражда между добром и злом, святость и пороком, стихией и разумом. Героиня и представляет собой воплощение абсолютного противоречия и гениальный финал показывает трагический, но единственный выход посредством которого оно и может разрешиться. Замечательное завершение истории в древнегреческом стиле (все тот же вечный огонь пожирающий людские судьбы) вновь открывает нам несокрушимую истину о том, что всякой добродетели суждена быстротечная смерть, а страсть к пороку останется бессмертной. Однако даже столь разработанный и глубокий сюжет (великая редкость для Бавы и всего направления giallo) как таковой является только плацдармом для главных козырей маэстро – глубинного психоанализа души (с преодолением последнего и выходом в область мифа) и бесподобного визуального ряда. Главным достоинством картины, традиционно для синьора Марио, является, ее технический аспект. На многокрасочное и живое воплощение фантазмов героини Бава бросает все силы. Для этого он погружает действие в антураж готического хоррора, что позволяет ему вырисовывать потрясающие мизансцены в богато украшенных интерьерах замка, где сами вещи, кажется, готовы ожить в любую секунду, как это имело место в истории о красавице и чудовище, а также подобрать по-настоящему впечатляющие приморский пейзажи для сцен на открытом пространстве. Музыкальный фоном ленты служит интересный лейтмотив из фортепианной романтической аллюзий на Шопена резко контрастирующий с мрачной оркестровой мелодией предсмертного ужаса. Однако главное у Бавы – как всегда работа со светом и камерой. Потрясающее разнообразие всевозможных оттенков, вышибающие из кресла наезды и врезающиеся в сознание крупные планы не должны оставить равнодушными даже искушенных эстетов. Монотонно-усыпительное развитие действия то и дело прерывается мощнейшими и самодостаточными эпизодами, которые в миниатюре являются самобытными предметами изобразительного искусства и должны быть рассматриваемы как таковые. Кино подчас переходит в чистый «dark art» а-ля Иоганн Фюссли, замешанный на сюрреализме, при этом остается в своей кинематографической колее и по факту является все тем же устаревшим ужастиком категории Б. Именно в этом противоречивом синтезе высокого/низкого и заключает главная загадка и величие Марио Бавы. В итоге «Плеть и тело» является одним из первых эротических триллеров, естественно, претерпевших все перипетии судьбы. Дух сексуальности «Основного инстинкта» уже выражен в нем с потрясающие полнотой и откровенностью, хотя совокупления Верховена и рядом не стояли с невинными постегиваниями Бавы. Картина не лишена смысла и наметает пути от реальности к фантазии, по которым вскоре пойдут неисчислимые ватаги режиссеров. Ну а технически, фильм снятый за недельную зарплату гардеробщика Сарика Адриасяна, попросту не поддается критике. Лента достойна просмотра. Как минимум.

После долгих скитаний по миру, Курт возвращается в поместье графа Менлиффа, чтобы заявить свои права на наследство и давнюю любовь Невенку. В замке тем временем неспокойно: экономка переживает долголетнюю скорбь по своей дочери, лишившей себя жизни из-за любви к Курту, граф Менлифф находится при смерти, определив главным наследником своего второго сына Кристиана, а Невенка давно вышла замуж за Кристиана, поклявшись тому в любви и покорности. Не желая мирится с обстоятельствами, Курт начинает действовать. Марио Бава – родоначальник жанра Джалло и просто хороших итальянских триллеров – в этом фильме приоткрывает рамки природы садомазохизма, обращая древнее и самое непонятное сексуальное влечение человека в некое подобие таинства, в котором главную роль отводит даже не человеку, а призраку, не знающему пощады к своей жертве. Самые пугающие и одновременно страстные сцены фильма сняты в том же медленном меланхоличном темпе, в коем идет весь фильм. Размытые, нечеткие контуры, приглушенное освящение, минимум крови и максимум тайны – итальянский мастер явно знал толк в своей работе и уж точно владел чувством ритма. Он знал, где добавить яркого красного, дабы создать ассоциацию с кровью, холодного синего, дабы произвести впечатление присутствия потусторонних сил, и вернуть все обратно в желтый оттенок – цвет повседневности. Этот фильм был невероятно моден в свое время и существует предположение, что именно он положил начало знаменитому итальянскому киномарафону по порно-хоррору или же являлся отдаленным намеком на него, однако это не совсем верная точка зрения, учитывая временной интервал полного краха цензуры. Но есть в нем что-то притягательное, и дело скорее даже не в актерах, которые, будем говорить прямо, играют не самые свои лучшие роли здесь, а в магическом централизованном представлении режиссером зрителя в самом центре событий (о чем говорит и расположение камеры во время «пыток» Невенки).