Мать Мария

Режиссер начинает фильм с простой задачи: поп-звезде нужно платье. Не очередной сценический костюм, а вещь, способная собрать ее заново после публичного нервного срыва. Но у Лоури платье быстро перестает быть платьем. Оно становится последней попыткой вернуть тело артистки из-под власти образа. Мать Мария в исполнении Энн Хэтэуэй — поп-звезда, давно переросшая обычную славу. Ее концерты похожи на богослужения. Сценический образ выстроен на католической иконографии: нимбы, алтарный свет, стадионные гимны. Поклонники воспринимают ее не как певицу, а как проводника. Она — икона: образ, которому поклоняются, пока живой человек за ним постепенно исчезает. После загадочного инцидента на сцене Мария появляется в загородном поместье Сэм Ансельм (Микейла Коул) — бывшей лучшей подруги, соратницы и модельера. Сэм придумала головные уборы в виде нимбов и квазирелигиозный язык, превративший певицу в мировое явление. Затем Мария отказалась от нее ради «нового» образа. Для Марии — деловое решение. Для Сэм — предательство и кража общего творческого тела. Теперь Мария возвращается к ней измученная, почти жалкая: в спортивных штанах и толстовке, с растрепанными волосами, далекая от богини. Она просит Сэм сшить платье для грандиозного возвращения на сцену. Срок — несколько дней. Первая половина фильма разворачивается как камерная пьеса в темной мастерской, похожей то на сарай, то на исповедальню, то на операционную. Реплики летят как отравленные стрелы. Сэм холодна, саркастична и безжалостна; она задает вопросы, замаскированные под любопытство, делает комплименты, ранящие до глубины души, и превращает творческий процесс в фетишистский ритуал унижения. Мария, привыкшая командовать стадионами, стоит здесь как просительница — почти не защищаясь, принимая каждый словесный удар. Главный нерв фильма — в этой перевернутой динамике власти. Мария была звездой, Сэм — человеком за кулисами. Мария получала поклонение, Сэм создавала его оболочку. Дизайнер становится экзорцисткой, а поп-богиня — пациенткой, из которой нужно извлечь внутреннюю боль. Сэм не просто шьет платье. Она вскрывает рану и проверяет, не осталось ли под слоем славы хоть что-то живое. Прошлое возвращается не только в разговорах. Оно материализуется — в образе бесформенного тканевого фантома, алого призрака, зависшего на границе между метафорой и настоящим ужасом. Как только начинает проясняться, что именно разлучило их, сюжет сворачивает в сторону паранормального. Визуально «Мать Мария» работает как готическая поп-мелодрама, облаченная в рубиново-красный тюль и холодный синий свет, где католический китч сталкивается с эстетикой стадионного тура. Музыкальные сцены — лучшие в фильме. Но Лоури интересует не блеск сцены, а то, что скрывается за ним. Сэм заставляет Марию исполнить хореографию нового сингла в полной тишине, и тело актрисы внезапно превращается в симфонию из стука костей, стонов и хриплого дыхания. Концертная хореография начинает напоминать экзорцизм — и это физически ощутимо. Главная проблема фильма в том, что он держится на атмосфере при минимуме сюжета, но при этом перегружает ее метафорами. Слава как поклонение. Платье как экзорцизм. Творчество как одержимость. Дружба как проклятие. Сцена как алтарь. Лоури накладывает метафору на метафору — пока сам фильм не начинает уставать от собственной многозначительности. Порой «Мать Мария» звучит как разговор людей, которые не столько страдают, сколько бесконечно описывают форму своего страдания, хотя в отдельных сценах эта перегруженность начинает работать на фильм. Это странное, избыточное, местами раздражающе замкнутое на себе кино — одновременно артхаусная поп-опера и слишком серьезный клип о творческой травме, в котором две актрисы существуют в пространстве старой обиды. Это история о том, как искусство сначала создает идола, пожирает его, а затем пытается воскресить через платье, песню и чужую ненависть. Это не история о призраках. Это спиритический сеанс.

Независимый режиссер Дэвид Лоури представил, как бы сейчас сказали, нишевое кино о непростых взаимоотношений бывших подруг и компаньонок спустя много лет. Поп-звезда и дизайнер. Вечное комбо медийного поля. Первой понадобилось платье для возвращения к своей пастве (у нее и псевдоним Мать Мария), другой надо решить входить ли в эти бурные воды снова. Дважды в одну реку войти нельзя, но на самом деле можно, если не успел все сказать. Ну или любишь себя терзать. Впрочем, одно другого не исключает. Потому решение о создании нового кокошника (считай нимба) для концерта приобретает экзистенциальное значение для обеих. Обе дамы талантливы, знамениты, экзальтированны и ранены. Раны они нанесли сами себе и друг другу, и, как это бывает в настоящих взаимоотношениях, жертва и хищник меняются местами регулярно. Все это конечно лишь фон. Вопросы, которые мучают наших красавиц, как я уже и сказал, глубже и к концерту отношения не имеют. Да и конкретно к их истории возможно тоже. Какова природа поступков человека, его чувств, эмоций? Возможно ли придать им материальную форму, подчиняются ли они законам бытия? Страдания, надежда и иные чувства представляются героиням призраком, красным эфиром, который в тебя может ворваться, а значит так же его можно оттуда изъять. Звучит красиво и выглядит тоже неплохо. Рискну предположить, что Дэвид Лоури, как большой мастер отсылок, метафор, намеков и прочего тумана, хотел создать именно чувственную атмосферу, когда слова ничего не значат, хоть их и много, но зритель должен почувствовать, в след за героинями, некую истину, в которой вся правда нашего бытия и раскроется прекрасным красным лоскутом шелковой отреза. Обиженные друг на друга бывшие соратницы существуют в двух реальностях: в настоящем мире, где самозабвенно перечисляют свои страдания и обиды, и в мистическом, где законы физики попраны, а они служат чему-то большему. Ирония состоит в том, что все эти идеи нужно добывать с помощью разума, опыта и умозаключений, и почти невозможно прочувствовать. Перед тобой потоки скучных банальных упреков и жалоб, которые вдруг прерываются странными то ли снами, то ли фантазиями, очень напоминающими фильмы Линча (привет красная комната). Энн Хэтэуэй, с постоянно мокрыми волосами и испуганным взглядом, хочется просто растормошить и отправить репетировать ту самую новую песню, а Микейлу Коул попросить взять паузу в словесной интервенции и посадить уже за швейную машинку. Платье само себя не сошьет. А, да. Дело же не в платье. Хотя в этом было бы больше смысла. Авторская форма, но трюизм содержания, балансирующий между повесткой (она подается просто в лоб уже на этапе образов героинь) и шекспировскими страстями. Даже удивительно, как такую изобретательную картинку смогли изуродовать напыщенными диалогами и монологами, поглотившими всякий смысл. В фильме есть музыка, возможно даже хорошая, но я просто ее не запомнил. Результат - ждешь окончания фильма, посматривая на таймер. Еще одна галочка в пуле оригинальных проектов А24, которые позволят им, по итогу, продать себя большим игрокам за несметные деньги. Все продается, тем более истории о призраках. А вот визионер Лоури, снявший почти шедевры «История призрака» и «Легенда о Зеленом рыцаре», неприятно удивил. Не все призраки одинаково полезны.