Шарлотта навсегда

Знаменитый французский шансонье Серж Гейнсбур был известен не только своим творчеством и романами с такими дивами как Брижитт Бардо и Джейн Биркин, но и тем, что очень любил троллить благочестивую публику. К подобным приколам стоит отнести его совместную работу с 18-летней певицей Франс Галль, которой он написал не только песню, победившую на 'Евровидение-65', но и творение под названием 'Les Sucettes', в котором речь шла о, хм, минете. Самым забавным был тот факт, что все, кроме Галль прекрасно понимали, о чем песня, и, когда до девушки наконец дошло (спустя несколько лет), что пела она вовсе не о леденцах, несчастная жутко обиделась на хулигана. Зато его дочь Шарлотта прекрасно разбиралась 'в теме' и охотно подыгрывала папочке в его троллинге. Первым из таких опытов стал дико скандальный клип 1984 года 'Lemon Incest', в котором 13-летняя Шарлотта и Серж недвусмысленно намекали на запретные отношения отца и дочери. Второй попыткой посмеяться над моралистами стала его третья полнометражная режиссерская работа, и в ней он снова задействовал Шарлотту. В центре сюжета этой странной, притягательно-отталкивающей и стильной фантазии - болезненные отношения отца-сценариста и его дочери, тяжело переживающей смерть матери в автокатастрофе и обвиняющей отца в ее гибели, заодно ревнуя его к своим подругам, которых сама же с ним и знакомит. Гейнсбур отчетливо пускает зрителя по ложному следу, заставляя его думать, будто тот смотрит психопатологическую драму о сексуальных перверсиях и ждать надрывной развязки и катарсиса. Ничего это ожидать не стоит, поскольку Гейнсбур как режиссер старается развить на экране не столько философскую историю с многочисленными подтекстами, сколько нарисовать свой собственный портрет и показать, как далеко он готов зайти в поддразнивании публики. Все это облекается в причудливую мозаику из эстетских и отталкивающих деталей (блюющий шансонье - зрелище не для слабонервных), обнаженки собственной 15-летней дочери, цитирования 'Лолиты', размышлений об отчуждении близких людей, кризисе творчества и прочих близких ему вещей. А вот все вместе это дает более чем любопытный результат - превосходная операторская работа с отменно поставленным светом и идеальными портретными крупными планами, частая клиповая эстетика и пронзающий все повествование тонкой флер насмешки над готовым взорваться от негодования зрителем. 8 из 10

Удивительна и восхитительна способность французов искать жизнь в женщине. Там же они готовы обнаружить и смерть, и тут же принять ее с достоинством. Опять же к женщине обращаются они в поисках дома. Жизнь для француза должна иметь какой-то ощутимый эквивалент, и он выбирает женщину. Эта женщина может быть любой женщиной потому, что потребность в ней – это изворотливое предвосхищение французского крестьянина, его предположение о том, что питаться можно прямо от земли в любое время года. Надо только чуть возделать ее, умягчить и можно пренебречь временным циклом – земля будет кормить и греть питательнее любого урожая. Этой смесью циничной наивности и бонвиванного гуманизма пропитана картина Гинзбура « Шарлота навсегда». Обрюзгший и несимпатичный Серж весь фильм вяло болтает со своей уже подросшей дочкой о своей недееспособности, о своем неудержимом блядстве, о своей сомнительной одаренности. Но каждый кадр необременительно содержит чувственные и инстинктивные ростки большой французской культуры. Неопрятный Гинзбур пускает слюни, тщательно блюет в раковину, лапает школьных подруг дочери, заголяет ее саму на кровати – зритель видит неистребимую тягу человека к цикличности жизни. Человек хочет взять там же, где положил и ему плевать на беспощадное время, на приличия, на родовые табу. Человек верит, что нежность принадлежит ему и приходиться быть невыносимым животным, чтобы добиться этой нежности для себя. Гинзбур чувствует то, чего не чувствуют в школе, в обществе, в обыденности – потребность в жертве, в самоотдаче взаимообязующа. Автор знает, что человек хочет пасть, но он желает, чтобы его падение было элементом его судьбы и Серж работает на это – на судьбу другого человека. Это судьба его дочери с ее подругами, его работодателя, судьба любого другого в своей типичности. Из своей дочери, из Шарлоты Серж создает святую блядь, ревнивого соглядатая своих непристойностей. Между ним и его дочерью лежит авария, в которой погибла мать Шарлоты. Эта авария позволяет им многое, но не позволяет им последнего. И у дочери, и у отца не будет большей близости, чем близость друг друга, но она останется не физиологичной. Гинзбур знает, если человек вынужден жить в грязи, то его право – разглядеть в этой грязи лицо, именно этой грязи может в первую очередь понадобиться человечность. Человечность этой грязи вернет ему, человеку, чувство свежерожденности. А что может быть ценнее этого чувства? Гинзбур раскрывается перед своей мерзостью, чтобы увидеть ее подробнее, чтобы сделать ее теплее. В этом поиске личных черт в общеотвратном Серж неутомимо и изощренно пафосен. Гинзбур сам назначает себе стоимость, торгуя своей искренностью, строит из своей жизни киномагазин. Он уверен в своей ценности и молиться на нее, невзирая на свою неприглядность. Серж дает понять, что гадость человеческая - дело второе, а первое всегда – любовь к нему, человеку. Автор предлагает зрителю побыть чуть-чуть Богом, а если зритель этого не хочет, то Богом для него будет собственная дочь – «Шарлотта навсегда».