Шапито-шоу: Уважение и сотрудничество

Настала пора обратить внимание на вторую часть дилогии. Точнее, даже не дилогии, а вторую часть единого альманаха человеческого зоопарка. Причем слово 'зоопарк' употребляю исключительно в положительном контексте. Просто не подходит этому действию слово 'цирк', 'балаган', где действие происходит по сценарию. Когда мы приходим в зоопарк и платим деньги, то смотрим на обезьянок. При этом не подозревая, что обезьянки смотрят на нас совершенно бесплатно. Глаз на сцене этого 'нового театра 'Колумб' между историями, он ведь наблюдает за нами и вытаскивает к себе на сцену. Или арену. Или в свою клетку. И показывает нас нам же. Ладно, попробую чуть более конкретно. Хотя истории и серии вроде бы одинаковы, мне более симпатичными показались первые истории в каждой части. Какие-то они чуть менее морализаторские. В них персонажи не упираются в бортики искусственных моральных проблем, а как бы плывут по течению истории, легко и непринужденно попадая в финал. Впрочем, и остальные истории достойны внимания. Да и шапито в 'антракте' со всей своей показушной искусственностью смотрится весело и органично. Даже Стас Барецкий там на месте. Скажу больше: тем более на месте. Понятно, что кино из той серии, когда приходится складывать мысли из кусочков головоломки. Но потому мы и любим головоломки, что они бросают нашим мозгам вызов. А вот кто победит - вопрос в данном случае очень и очень спорный.

В отзыве моем будет много поэзии, не обессудьте. А начну я, пожалуй, с бунта, которому 100 почти лет. ВАМ! 'Вам, проживающим за оргией оргию, имеющим ванную и теплый клозет! Как вам не стыдно о представленных к Георгию вычитывать из столбцов газет?! Знаете ли вы, бездарные, многие, думающие нажраться лучше как, - может быть, сейчас бомбой ноги выдрало у Петрова поручика?..' А вот бунт, которому лет 20: 'Здесь не понятно, где лицо, а где рыло, И не понятно, где пряник, где плеть. Здесь в сено не втыкаются вилы, А рыба проходит сквозь сеть. И не ясно, где море, где суша, Где золото, а где медь. Что построить, и что разрушить, И кому, и зачем здесь петь?..' А это бунт, которому немного поболее годика: 'Ты думаешь, как бы выжить в этом мире хреновом, А я забирался выше, я думал построить новый. Ты хочешь быть адекватным тенденциям современным, А я предпочел бы в ванной себе перерезать вены. Ты хочешь скакать по сцене, Вести в интернете блог, Ты ждешь, что тебя оценит Капиталистический бог. Но массы не любят Бетховена и не читают Лукреция, Царица их жизни духовной - Мисс Внутренняя Секреция...'. Футуризм Маяковского, рок Цоя и шоу-куплеты Марины Потаповой соответственно. Есть разница? Я не про направления в искусстве, не про качество поэзии, не про эпохи даже. Я про цели бунта. Вернее, про его мишени. Во что бьют заливистые 20-летние (Цой и Маяковский) и подуставшие 30-летние (Потапова, Лобан)? Мишень любого бунтарства во все века – ненастоящее. Ненастоящее, как мы говорили в киноклубе, это беспрерывно лгущее (себе и другим). Разобраться с тем, в чем находят ненастоящее (т. е. главную ложь) разные поколения, это все равно что разобраться в разнице поколей, а заодно дать определение каждому из них. И эта тема, как минимум, для диссертации. У Маяковского в его 1915-м году вышло не стихотворение даже, а целая прокламация, чей пафос - АНТИЖИР. Он плюет на комфорт, обывательские вкусы, на тщеславную тягу к роскоши и удовольствиям в еде и искусстве (северянинский китч = жирная котлета), на сытость, от которой даже уши заплывают жиром, и человек глохнет в своем равнодушии к настоящему (здесь это Первая мировая война). У Цоя отчасти повторено откровение Высоцкого из «Я не люблю» - гимна всему живому в нас. Реальность вокруг себя он ощущает как подделку - тотальный эрзац (суррогат), настолько тотальный, что он неотличим от правды, даже не особо стараясь претворяться ею. Что строить? Что рушить? - спрашивает Цой. Тогда, в перестройку, кажется, этого никто не знал. Перестраивали переразрушая. Что получилось? Куплеты Потаповой, в которых «не ясно, где обида, а где месть» (В. Цой). Бунтарские куплеты, перемежаемые жизнеутверждающими трелями «еее ооо бейбе бейбе», презентуют наш с вами мир как хреновое место, где в центре некий капиталистический бог (Бог лжемечты и лжеблаг), и рядом, питая и взращивая этого нехорошего Мамону, - царица духовной жизни масс - Мисс Внутренняя Секреция. Естественно, в куплетах есть крик «долой ваше искусство!» (тут он летит в сторону жирного блокбастера, да так метко, что попадает даже в Никиту Сергеевича чуток). 'Ты думаешь, как бы выжить в этом мире хреновом, А я забирался выше, я думал построить новый. Ты хочешь быть адекватным тенденциям современным, А я предпочел бы в ванной себе перерезать вены. А если сегодня мне, грубому гунну, Кривляться перед вами не захочется – и вот Я захохочу и радостно плюну, Плюну в лицо вам Я - бесценных слов транжир и мот'. Маяковский за то, что так нехорошо себя ведет, не извиняется. Плевать, так Плевать! Потапова делает щадящую оговорку: 'Если за этими пазлами Я увижу другую картину, Пускай за все, что здесь сказано, Стыдно станет мне нестерпимо!' Ну, а дальше что-то типа «не бойтесь, мы пошутили» и «танцуют все»: «еее ооо бейбе, бейбе». Короче – весело и легко. Кому-то… И в то же время всеобщей пошлости досталось не на шутку. Вопрос в другом. Побуждает ли фильм Лобана-Потаповой плюнуть в эту пошлость вслед за ними? Маяковский точно побуждал. И даже бывал бит за слишком лихие позывы. И в Цое разве кто усомнится? Посмотрев спокойную, даже в абсурде своем кричащем, комедию Лобана, я не захотела бунтовать, я захотела спрятаться. Вернее так: уйти в себя и погрызть там скопившееся дерь… недовольство. В частности, свою футлярность, коконность тире побег от страшно смешной реальности в виртуальное пространство (искусства, культуры, мечты). Уютненькое это одеяльце, тепленькое. Но это не жизнь. В подобных – пусть и по-разному обставленных - виртуальных мирах живут и Киберстранник, спелёнатый сетью, Борхесом и липким страхом; и начинающий сценарист-режиссер, сын звезды, спелёнатый одеялом, видеокассетами и липким страхом; и глухой пекарь, идущий открывать новые горизонты реальности и общения, спелёнатый узко-футлярными представлениями о том, какой эта реальность точно должна быть, и липким страхом, и белоснежный продюсер, спелёнатый липким страхом жизни и романтической мечтой подарить людям НАСТОЯЩУЮ подделку - дивный новый эрзац-мир, который был бы честнее старого, не притворяясь настоящим. В каждом из них, сужающих мир из липкого страха принять его целиком, - есть я. В целом же, Лобан с Потаповой показали несовершенства реальности, известные всем уже давным-давно. Ну, правда, что нового в куплетах Марининых? Как сказал мой друг Максим: «У Летова об этом лучше и раньше». Да, согласна. И у Летова, и у Цоя, и у Высоцкого, и у Маяковского… Только все они говорили в разы серьезнее. В то же время не хочется сравнивать комический лобановский смех над покойником с то подмигивающим, то поплевывающим юмором Бегбедера-Минаева. Режиссер Лобан, как и Северянин, выходит к аудитории в маске фокусника-клоуна, который имитируя пошловатое и мещанское, умудряется их разоблачать и ниспровергать: 'В группе девушек нервных, в остром обществе дамском Я трагедию жизни претворю в грезофарс... Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка – на Марс!' 1915 год. Мировая война. А Северянин бодрым гипнотизером-сюрпризером орет, что трагедию жизни пора превратить в грезофарс, и ананасы, стало быть, тут в помощь (у Лобана рисованная тыква была, если помните). Вопрос: чего так заигрываться веселыми куплетами, чего б ни сказать прямо: идите-ка вы все на… Марс! Думаю, это тоже диагноз времени. С позиций режиссера, видимо, оно напрочь лишено каких-то серьезных, неулыбающих основ. И правду примет (если примет) лишь от кривляющегося безумца, который, как спятивший Гамлет, «помешан только в норд-норд-вест, а при южном ветре ещё может отличить сокола от цапли».