Ночь в музее: Секрет гробницы

Коррозия сжирает древнеегипетский артефакт с такой же неотвратимостью, с какой цирроз разъедает печень старого забулдыги. Нью-йоркский музей естественной истории устраивает пафосный гала-концерт, который за считанные минуты мутирует в зоопарк под амфетаминами. Ларри Дэйли, в чью помятую форму ночного сторожа в очередной раз втиснулся Бен Стиллер, наблюдает, как его подопечные массово теряют рассудок. Медная пластина покрывается зелёной гнилью, выкачивая из экспонатов магическую батарейку. Зрелище жалкое и пугающее одновременно — исторические фигуры глючат, словно перегретые процессоры дешёвого компьютера. Точка невозврата пробита навылет в тот момент, когда светский ужин с инвесторами превращается в первобытную поножовщину с участием динозавров и созвездий. Единственный хирургический выход откачать эту историческую шизофрению — паковать чемоданы и тащить весь восковой зверинец через океан, в Британский музей, чтобы выбить ответы из родителей египетского мажора. Всё. Билеты куплены, визы проставлены, наживка болтается на крючке. Дальше лондонские туманы пусть сами переваривают этот цирк. КЛИНИЧЕСКИЙ АНАМНЕЗ СРЕДНЕВЕКОВОГО КОСПЛЕЕРА Сэр Ланселот с лицом Дэна Стивенса — это не классический антагонист, а ходячий медицинский справочник. Патологическое нарциссическое расстройство, намертво запаянное в пластиковый доспех. Вскрываем его мотивацию без анестезии: этот парень искренне верит, что кусок стремительно гниющего золота — это его личный Святой Грааль. Он не злой гений, вынашивающий хитроумные планы мирового господства или финансового краха. Он просто отбитый косплеер, наглухо запертый в рамках своей восковой иллюзии и чужого сценария. Над ним даже не хочется издеваться, его хочется обернуть в плед и отправить на принудительную терапию галоперидолом. Трагедия этого блестящего куска металла кроется в абсолютной, железобетонная уверенности в собственной мессианской значимости, которая рано или поздно вдребезги разобьётся о банальную музейную табличку с кратким описанием его искусственной жизни. «ВИТРИННЫЙ СБРОД ПОШЁЛ ВРАЗНОС — ИСТОРИИ ПОД НОС ДИХЛОФОС» А теперь препарируем свиту. Теодор Рузвельт (Робин Уильямс) медленно, но верно погружается в необратимую восковую деменцию — его словесные тирады и подёргивания вызывают уже не смех, а холодный экзистенциальный озноб. Карманные диктаторы Джедидайя (Оуэн Уилсон) и Октавиус (Стив Куган) продолжают добросовестно разыгрывать свою микроскопическую мыльную оперу, выдавая лошадиные дозы римско-ковбойской паранойи прямо в вентиляционных шахтах Британского музея. Капуцин Декстер всё так же монолитно выполняет функцию волосатого, неконтролируемого кишечника франшизы — классический золотой дождь над миниатюрными Помпеями подаётся как высшая мера спасения. Настоящий генетический сбой картины — это неандерталец Лаа, тупоролый двойник Ларри, рождённый в воспалённом мозгу отдела декораций. Добавьте к этому лондонскую охранницу Тилли (Ребел Уилсон) — ходячий сгусток нереализованного либидо и профессиональной некомпетентности в дурацкой фуражке. Это не слаженная команда спасения артефактов, это выездная сессия принудительной групповой психотерапии. ГНОЙНАЯ ПЕДИАТРИЯ В ТЕЛЕ ХРОНОМЕТРАЖА Сценарный нарыв с треском лопается ровно в тот момент, когда авторы решают вколоть зрителю агрессивную инъекцию «семейных ценностей». Линия с сыном Ником, который уныло грезит о карьере диджея на Ибице вместо поступления в колледж — это злокачественная опухоль на теле и без того шаткого повествования. Продюсеры, видимо, испугались, что беготня от оживших трицератопсов недостаточно драматична для сборов, поэтому пришили к ней этот удушливый пубертатный кризис. Выстраивается густой, осязаемый саспенс ночного лондонского вторжения, атмосфера сжимается как стальная пружина, и тут скрип тормозов бьёт по ушам! Нам предлагают выслушать сопливое нытьё подростка про его мучительный поиск себя. Эта бытовая инфекция безжалостно убивает ритм, сбивая пульс картины до околосмертных значений и разрушая ту самую иллюзию магии, ради которой всё затевалось. Но старые наёмники всё ещё умеют держать оружие чистым. Хирургическая точность, с которой прописана визуальная геометрия погони внутри картины Эшера, заставляет заткнуться и снять шляпу — это чистый адреналин, разлитый по невозможным монохромным лестницам. А камео, где Хью Джекман играет растерянного Хью Джекмана, безуспешно пытаясь выдавить из себя рык Росомахи ради спасения собственной шкуры — это эталонный, кристаллический стёб над всей голливудской индустрией. Фильм работает как смазанный пулемёт ровно там, где плюёт на глубокую мораль и отдаётся на растерзание чистому визуальному драйву. «Улыбайся, мой мальчик. Наступает рассвет» © Теодор Рузвельт — Президент и по совместительству восковая фигура Этот пластиковый, восковой и слегка отдающий нафталином карнавал — лучшая констатация того факта, что любая магия неизбежно имеет срок годности, но встречать её отключение нужно с дурацкой, широкой ухмылкой на лице, пока усталый охранник навсегда не опустил главный рубильник. 7 из 10

Мне очень нравится фантастика, люблю, когда оживают невероятные штуки - статуи, древние артефакты, динозавры. Но главное - мне нравится, когда в фантастике есть юмор и человеческое тепло. В центре снова Ларри - наш любимый ночной сторож, который, по сути, больше, чем сторож. Он вдруг, герой, немного волшебник и просто хороший человек. А это, согласитесь, не так уж часто встретишь. Он в этой части уже стал, измучен, но по-настоящему трогает, как он снова берется за дело - потому что ему не все равно. И я, как человек, который ценит верность и душевность, очень это чувствую. Фильм, как по мне, полон классных моментов, например шутки с миниатюрными героями - Октавием и Джедом - просто класс. Каждый их диалог, прям как маленькая сценка, а как они бегали по макету в Лондоне, я просто смеялся во весь голос. И ведь это не просто юмор ради юмора, это такие человечки, которые тоже волнует судьба друзей, и в этом есть что-то по-настоящему трогательное. Фантастическая часть тоже ну уровне, я считаю. Магическая пластина, от которой зависит жизнь экспонатов, и оживавшие артефакты, и сцены в Британском музее. Там действительно чувствуется масштаб, волшебство, дух приключений. Очень круто сделаны визуальные эффекты, такое ощущение, будто сам бегаешь по этим залам ночью, и вот-вот столкнешься с ожившим рыцарем или мумией. Но больше всего меня зацепила душевность. Этот фильм - про прощение. Он, как последний вечер лета, когда еще весело, но уже чувствуешь, что пора отпускать. Здесь и про взросление сына, и про то, что все когда -нибудь заканчивается. И пусть внутри немного щемит, все равно это доброе, красивое, теплое завершение любимой истории.