Дождь

Иранский режиссёр Маджид Маджиди стал для меня настоящим открытием. Люблю его фильмы за глубину, и напишу о каждом. Картины Маджиди не ортодоксальны, не бросают вызова режиму, но несут миссию: показать свой народ изнутри, без наслоений политики и ислама. Работы Маджиди нивелируют религиозные границы, наполняют, объединяют. Фильм «Дождь» (Baran) — квинтэссенция гуманизма и нравственной чистоты. В 2001 году фильм получил первый приз Монреальского кинофестиваля. На фоне тяжёлых трудовых будней строителей-беженцев из Афганистана режиссёр рассказывает историю о любви, помощи, защите и сострадании. В данной картине хочется отметить тонкий символизм: появляющийся и исчезающий старик-сапожник, журчащая в арыке вода, кормление птиц, след на грязной дороге. С помощью небольших деталей режиссёр передаёт и почти физически ощущаемое чувство дома: загорается свет в окошке, растёт цветок, колышется занавеска, веет запахом свежеиспечённых лепёшек. О фильме «Дождь» режиссёр говорит, что хотел, чтобы люди выходили из кинотеатра не с чувством безысходности, а с надеждой на лучшее. Так и получилось: в фильме показана красота в невзрачном, сером мире, — и этим самым фильм «Дождь» выполняет одну из главных задач киноискусства. В профессиональных кругах работы Маджида Маджиди причисляют к высококлассному арт-хаусу и даже наделяют особым комплиментом – «исламский гуманизм».

«Дождь» - один из самых известных фильмов М. Маджиди, выдающегося иранского режиссера, известного среди синефилов, к сожалению, меньше, чем его соотечественники М. Махмальбаф и А. Киаростами. Тем не менее, данная лента существенно отличается от лент того же Киаростами тем, что используя более традиционные сюжетные структуры, сторонится детального бытописания и документализма автора «Жизни и ничего более», делая повествование более зрительским и увлекательным. «Дождю» также чужд несколько абстрактный символизм Махмальбафа, хотя в некоторых сценах (симметричные друг другу эпизоды с занавеской) Маджиди поднимается до подлинно поэтических высот автора «Тишины» и «Габбех». Драматургически фильм воспроизводит структуру некоторых арабских сказок (в том числе из цикла «Тысяча и одна ночь»), основанную на обнаружении тайного: переодевание женщины в мужчину становится не только маркером социального неблагополучия, но и поводом к раскрытию мужского в мужчине и женского в женщине. Маджиди выстраивает весьма интересную психологическую эволюцию персонажа: разносящий чай, завистливый Латиф становится мужчиной благодаря вмешательству женщины, которая лишает его несвойственных ему функций. Но, конечно, главным способом раскрытия в мужчине мужественности является любовь, и режиссер блестяще показывает, как из эгоистичного юнца вырастает самоотверженный зрелый человек, способный отдать последнее ради любимой и ее семьи. Таким образом, социальная критика, заявленная в первой половине фильма посредством довольно неприглядного описания жизни афганских гастарбайтеров, вскоре отступает перед историей любви. Почему человек влюбляется? В какой-то момент он начинает замечать красоту, невидимую другими. Вскоре память и мысль о любимом человеке он начинает оберегать как самое дорогое. Маджиди стремится передать всю невербализируемую палитру чувств без помощи слов, прибегая лишь к силе визуального образа. Одним из них становится занавеска. Тайное тайных, отделяющее личное от публичного, сокровенная красота внутреннего мира вдруг обнаруживается Латифом. Он видит лишь часть правды, крупицу красоты, но и ее достаточно, чтобы, оставив все, последовать за ней. Другим важным образом становится заколка – след присутствия любимого человека, которую герой оберегает как святыню. Это не фетиш, не самоценная вещь, лишь знак, указатель присутствия владельца. Однако, кульминацией картины и предельным выражением ее поэтики становится сцена прощания, когда герои, почти касаются друг друга, собирая рассыпанные вещи будто общие воспоминания: распахнутое, приветливое лицо героини, властным движением ее рук скрывается за паранджой, став навсегда недоступным герою. Упавшая с ноги калоша, оставляет глубокий след в земле, и никакому дождю не под силу его смыть. Столь прекрасная метафора, развернутая, но при этом емкая о сокровенной близости любимого и любящего, даже когда драгоценный человек безвозвратно утрачен, делает фильм Маджиди выдающимся поэтическим высказыванием в духе Низами или Фирдоуси. Вызывает восхищение столь чуткое, трепетное отношение к женщине, укоренившиеся в арабской культуре, несмотря на всю жестокость шариата: часто в литературе, кино, музыке арабского мира можно встретить столь проникновенное признание в любви, до которого тому же западному искусству (тем более современному) очень далеко. Как правило, оно отмечено лаконичной, почти афористичной выразительностью и идущей их самых глубин сердца эмоциональностью. «Дождь» - кино о неспособности времени изгладить тот след, которая оставила в человеческой душе красота. Как пел БГ: «Я ранен светлой стрелой – меня не излечат».