Голый остров

Не стоит абсолютизировать отсылки к Японии в фильме, делать их некой идейной основой. Да, безусловно японский менталитет есть. Особенно в главе семьи он ощущается. Когда за внешней невозмутимостью скрывается буря эмоций. Опять же, такое поведение не является японской уникальностью, а так или иначе характерно для всех северных народов. Но японцы безусловно один из самых ярких примеров. Фильм в первую очередь о простых людях прошлого и их доле. И где нибудь в поморской северной деревне, или в кубанской станице, или на американской ферме в глубинке Среднего Запада, люди также пахали, и также таскали воду в гору, к примеру, от речки. Потому как у самой речки селиться - такая себе затея. Наводнение и конец урожаю как минимум. А колодцы строить не везде получалось. И тащили воду каждый день. О чем ещё фильм? О стойкости человека перед ударами судьбы. О ценности человеческой жизни. Мне не попадался фильм, который так доступно показывал ради чего вообще нужны прогресс, социальные институты и государство как таковое. А нужно оно именно ради того, чтобы создавать инфраструктуру, чтобы гарантировать медицинскую помощь. Может кто сочтёт вывод банальным и слишком 'приземлённым'. Но по мне так нет ничего банального в зашкаливающей статистике детской смертности в крестьянской среде любой страны (где-то больше, где-то меньше, но в целом везде высокой) ещё век тому назад. И каждая детская смерть из той статистики с чудовищными процентами была трагедией, врывавшейся на их обжитый житейский 'островок'. После которой оправлялись и жили дальше. И особо горевать времени попросту не было. Потому как картошка не полита и корова не доена. А это вопрос жизни и смерти для остальных. Это страшная и правдивая картина. Вот в первую очередь в чём 'соль' фильма, мне кажется. Момент, когда женщина срывается, и реакция мужчины - один из самых психологически выверенных, что я видел в кино. Вся картина вела к этой кульминации. На правах посткриптума - чисто по бытовому не понял сцену, где идёт дождь, но они везут воду. Почему бы не поставить тот или иной вариант цистерны для дождевой воды на острове? В конце концов, она стекает с крыши - можно подставить ёмкость под сток. Впрочем, наверняка то или иное объяснение эпизоду есть. Итак, резюмируя - безусловно, выдающаяся кинолента.

«С вечной верой в человека он живет у нас в крови. Вечный зов добра и света, вечный зов родной земли». Пепельная луна сквозь рваные клочья облаков освещает путь островитянам. Встав затемно, они отправляются на утлой лодчонке за пресной водой на побережье. Скудна природа маленького островка, отрезанного морем от остального мира. Лишь несколько участков плодородной почвы, все остальное – белая песчаная почва. На более пологих местах пробиваются редкие кустики узколистой травы. Выжженная солнцем земля сменяется небольшими рощицами, бросающими тень на крохотные участки чахлых побегов батата, точно по ошибке попавших сюда. Супруги трудятся и живут на этом острове, ходя с коромыслами по крутым склонам с раннего утра до поздней ночи. Мелкий, липнущий к ногам песок, не дает твердо ступать, но мужчина и женщина безмолвно несут в ведрах воду. Безмолвно несут свой крест. Режиссер Канэто Синдо в «Голом острове» уделяет внимание целой семье, как единой связке. Стоит порваться одному звену, как дрогнет вся цепь. Во всех подробностях он показывает повседневный быт крестьян. Мы следим за трудной и порой невыносимой жизнью японской семьи на протяжении четырех времен года. Муж и жена – их имен мы так и не узнаем – стоически переносят тяготы, отдавая все силы будничной однообразной работе. Действие фильма сведено до минимума. Это позволяет Синдо добиться такого эффекта, что происходящее на экране становится значимым для каждого зрителя. Выверенные долгие неподвижные планы, вызывающие в памяти старинные гравюры, которые заставляют вглядываться в мельчайшие детали изображения. Присмотритесь: блики солнца, заглядывая под шляпу из осоки, вызывают радость на изможденном лице женщины; пенящееся море, лижущее прибрежный песок, убаюкивает ложным спокойствием; сосновая шишка, которая плещется в воде, олицетворяет качающуюся на волнах неумолимую судьбу бедолаг. Каждый эпизод, словно творение художника Кацусики Хокусая, создает незабываемый момент. Холодный монохром лишь возвеличивает живопись гор и прибрежных заводей, где вода настолько прозрачная и тихая, что видны малейшие камешки на дне, на которых отражается тень проплывающей медузы или маленького осьминога. А вот и часто используемый кадр: льющаяся из ведра вода, подобная самой жизни – текучей и необратимой. Вода утекает сквозь пальцы, как утекает жизнь этих людей – год за годом. Но не напрасно. Течение времени, течение воды, течение лет не может быть напрасным, когда труд и забота – главные жизненные составляющие. Остров притягивает к себе. Красотой, силой, терпением его «пленников». Островитяне несут в гору наполненные до краев ведра, их спины гнутся от веса перегруженного коромысла, но они все равно идут вверх, карабкаются по горам этой жизни точно так же, как пробиваются сквозь каменистую почву тоненькие ростки картофеля. Мужчина и женщина поддерживают жизнь в этих ростках, поливая их вновь и вновь. Вода мгновенно впитывается в раскаленный песок. Соль пота и соль моря смешались, пропитав кожу людей под знойным солнцем. Синдо воспел крестьянскую семью как маленький хрупкий кирпичик в крепком высоком строении всей Японии. Найдя общий язык с природой, заключив с ней пакт о ненападении, режиссер не создает удивительный мир – он его созерцает. Словно пропитав соком долголетия кинопленку, режиссер раскрывает секреты бытия. Остров, представляющий самой лишь небольшую гору, возвышающуюся над водой с общипанными козами деревцами да хилым кустарником. Как это похоже на унылую жизнь людей, изо дня в день цепляющихся друг за друга. Каждый прожитый миг с этим фильмом дарит радость и грусть одновременно. Прочувствуйте: женщина собирает водоросли под нескончаемым проливным осенним дождем, сгибаясь от сильного порывистого ветра. Кожа на ее руках потрескалась и кровоточит. А ведь этими руками ей предстоит еще всю зиму плести на продажу соломенные сандалии. Но она не ропщет. Не ропщет даже тогда, когда отчаяние охватывает ее. Даже тогда, когда грудь сжимает незатихающая боль утраты. Лишь сильнее дрожат поникшие плечи японки. Но ни он, ни она, ни их дети не проронят ни слова. Да и зачем напрасные слова. Прислушайтесь: здесь за людей говорит природа. Легкую ненавязчивую музыку прерывает шум весла, бьющего негромко по воде, плеск волн, ударяющих о камни, хруст песка под ногами, блеяние козы, завывание бешеного ветра. Интересно, а какие голоса у этих людей? У мужчины, наверное, по-японски гортанный, но немного хриплый от постоянного пребывания на ветру. Такой голос можно услышать издалека – даже в жуткую непогоду. У женщины - тихий и грустный. Таким голосом поют колыбельную маленьким детям, спящим на циновке в домишке с проходившейся соломенной крышей. Хотя об этом можно только догадываться. Великое молчание сковало уста этих по-крестьянски упрямых людей. Но они не подобны картезианцам, преданным суровой аскезе. Их молитва – возделывание полей, их безмолвие – не обет, а народная сдержанность, отличающая японцев и дающая им право прожить долгую жизнь, как бы тяжела она не была. Как бы ни тяжел был их крест.