Управляющий Сансё

«Красота их фильмов слишком поздно дошла до нас, как свет далеких звёзд» — писал Андре Базен в эссе урок японского стиля, говоря, в основном, о Куросаве. Позже европейцы познали Мидзогути которого Риветт и Годар ставили выше всех японских режиссеров. Для нашего даже самого искушенного зрителя до сих пор Мидзогути — нечто таинственное, чьё творчество куда менее изученное, нежели картины Одзу и Куросавы. В современном кино наблюдается чудовищная тенденция к быстрому монтажу и частому обмену репликами. Режиссёров-ремесленников не сосчитать, а вот режиссёров-учителей духовной морали почти не осталось. Мидзогути — поэт кино и гений длинных планов. Его искусство минимализма может вызвать неприязнь и откровенную скуку у нетерпеливых зрителей, как длинные и созерцательные планы Ангелопулоса, Аккерман, Руиса или же Янчо. Протяженные эпизоды он использует, как своего рода холст, камера — его кисть, которой он наносит краски на свою живопись. Мидзогути без сомнения представитель пуризма. Его стремление к чистоте искусства нельзя не отметить, несмотря на весомую разницу довоенных и послевоенных картин режиссёра, но везде он достигает ее с помощью длинных планов и запредельной драматургии. За основу фильма была взята история романиста Огаи Мори, оказавший влияние на таких богов японской литературы, как Танидзаки и Мисиму. Всех троих объединяло с режиссёром трепетная любовь к прошлому. Мидзогути придал маленькому рассказу большей глубины за счёт введения двойственности персонажа Дзусио человеческих пороков и последующих изменений в его душе. Противопоставление бездуховного и возвышенного — главный лейтмотив фильма. Тот катарсис, когда Дзусио осознает слова отца и отказывается от почестей привилегированного класса, ища свою мать. Сцена, когда мы видим, насколько жизнь потрепала мать Дзусио, самая душераздирающая в фильме. Когда она ищет еще одного своего ребенка, но не находит. Несмотря на всю свою трагичность происходящего на экране, управляющий Сансе один из самых нежных и грустных фильмов в мировом кино о том, что любовь матери чувствуется на необъятных расстояниях. Поэтичная сцена, когда Андзю и её брат представляют пение птиц за голос матери, который помогает им в трудные минуты и придает силы, ошеломляет. Мидзогути дает надежду и веру, что в мире есть и добрые люди, готовые помочь. Например, незнакомая женщина, предупреждающая о похитителях или те же крестьяне, помогающие соломой — это, пожалуй, последние добрые люди на пути к бездне, не считая сына Сансе, удивительным образом отличающегося от своего отца. Меланхоличная песня, вызывающая тоску и память о матери у Андзю — сильнейший момент в фильме, когда души матери и дочери как будто ищут друг друга. Черствость, которую приобрел Дзусио за эти годы в рабстве, размякнет, но уже будет слишком поздно. Парадоксально, что у Мидзогути была в то время родственная душа по имени Карл Теодор Дрейер, снимавший на грани религиозные притчи о прощении и добрых сторонах человеческих страстей. Воззрение Мидзогути восходят к буддизму, но, что удивительно, управляющий Сансе из за своей универсальности киноязыка находит отклик у христиан на поставленные моральные и этические вопросы режиссёром. Жан Кокто писал: «Ненавидеть только одну ненависть — это задача почти не выполнимая» и мало кто проходит свой жизненный путь придерживаясь этого философского изречения. Схватка между добром и злом у Мидзогути происходит внутри каждого человека, и как тяжело сохранить ту самую нравственность в мире насилия. Тамаки удалось пронести эту чистоту и память о двух детях и муже но какой ценой. Режиссёр занимается умышленным самообманом, говоря, что эта история разворачивается во времена, когда человечество ещё не стало человечным. Ключевое тут слово «ещё». Мидзогути верит в духовное преображение человека, несмотря на то, что насилие из века в век берет вверх в количественном отношении к гуманизму и доброте. Будь жесток к себе, но добр к другим — это нам завещал в своем искусстве Мидзогути.

“Управляющий Сансё” - один из классических представителей японского кинематографа, демонстрирующий и историческую сторону, и прослеживающий сложение поведенческих традиций японского человека. Режиссёром ленты выступил Кендзи Мидзогути, один из тройки больших классиков (Одзу и Куросава кроме него), отразив привычный распад семьи с тянущейся цепочкой трагедий, где основными составляющими являются самопожертвование и скорбь. Нужно понимать, что детство самого режиссёра не было столь благостным, поэтому каждую его черту можно увидеть в работах азиатского классика. Подобно его пережитому детству, благостно живущая семья распадается из-за смещения отца, имевшего власть. У него также есть сестра, которая фактически спасает его, пусть и более явственно, чем в реальной жизни. Большая часть работ Мидзогути основана на этой внутричеловеческой правде - какой бы промежуток времени не проживала демонстрируемая страна и каким бы не было общество, связи между персонажами имеют незыблемое натяжение. Несомненно, именно этот факт повлиял на имеющуюся экранизацию. Хотя в данной ленте историческая вкладка имеет куда больший смысл - в какой-то момент она равняется с героями по значимости, и кажется, что семейная история закончится прозаическим обращением ко времени. Однако привычный японский юноша, следуя мудростям своего отца, пытаясь соблюдать уважение к закону и старшим, но одновременно нарушая его, переводит историю на личный уровень, у которого имеются два ключевых направления - семейственность и борьба за свободу (искупление греха, если пытаться выделить третью, в эпизоде с клеймом). Добродетель внутри семейной личности выводит “Управляющего” на уровень такого же интимного диалога, который пытается открыть глаза ребёнку на порядок существования в новом для него мире, который ещё некогда был не имел полноты слов для диалога. После просмотра остаётся путешествие в поисках некой морали. Причём путешествие в двух форматах - для поиска ответов на собственные вопросы и получения эстетического удовольствия на открываемых территориях. Всё же фильмы Мидзогути едины с природой, и дыхание сына, вновь обретшего мать, и мать, почувствовавшую сына, отражается в том самом переходе от лесов к морю. Где-то на уровне береговой полосы может происходить соединение новой жизни и векового опыта. Здесь, наверное, и случается самая точная демонстрация материнской трагедии - привязанность человека к человеку, который дал ему жизнь, которая столь же незыблема и естественна, как и сама природа