Частные пороки, общественные добродетели

Практически все отзывы на этот фильм отмечают, что режиссёр этого фильма решил показать своё видение скандала (Mayerling incident), который произошёл в Австро-Венгерской империи в 1889 году. Наверно так и есть и так же наверняка режиссёр сознательно провёл линию между наследником, который в фильме занимается детским дурачеством с сексуальной примесью и солдафонского порядка, который был свойственен многим империям того периода. Получилось интересно именно благодаря такой игре на контрастах: строгая муштра и весёлый безбашенный секс, вернее, сексуальная игра или игры. Мне не хотелось бы повторять все те слова, что я увидел во всех остальных отзывах на этот фильм, к тому же мне хотелось бы сказать то, что я увидел в этом фильме и о чём я уже начал говорить - игра на контрастах. Как я сказал, с одной стороны у нас наследник, который весь день бегает голышом как какой-то трёхлетний ребёнок (порой его активности действительно мало отличались от поведения маленького ребёнка и где, к слову, не было никакого сексуального подтекста из-за чего и возникло ощущение именно в дурачествах наследника, а не в какой-то попытки устроить (раньше времени) сексуальную революцию в Европе). Реализовано такое дурачество довольно не плохо, благодаря чему действительно веришь в реальность такого вот странного поведения. Казалось бы, а что тут может 'напрягать' императора, ведь всегда же можно отослать это дитя в какую-нибудь глубинку? Ответ мы находим в практике всех тоталитарных, деспотических режимов бороться... с публичной демонстрации сексуальности и всего что связано с эросом как таковым. Фильм мне показался политическим манифестом, цель которого - показать извечную борьбу практически всякой деспотии с сексуальностью. Это напомнило мне историю одной хорватской художницы, которая сидела у себя на балконе во время визита Тито в Загреб. Как пишет один автор, «Разозлённая количеством сотрудников безопасности на улице, она подняла юбку и начала симулировать мастурбацию. Через десять минут «представители народа» звонят ей в дверь и приказывают уйти с балкона». И далее там же, «Ещё одна такая история произошла в Советском Союзе. Студенты Института кинематографии тайно читали самиздатовский сценарий. Там описывалось, что делают коммунистические статуи ночью. Рабочий и колхозница работы Мухиной, например, занимались сексом. Каменная Крупская вдруг начинала интересоваться каменной статуей Ленина и т.д. Когда КГБ об этом узнал, ряд студентов исключили из Института». В случаи же рассматриваемого фильма деспотизм отца, который не терпел никаких возражений, никакого подшучивания над собой и над «судьбой империи», перешёл всякие границы и из, казалось бы, мелкой забавы, превратился чуть ли не в угрозу самой империи. Но что ещё более важно, что в постоянно мелькающих портретах императора и его солдат мы можем увидеть прямой намёк на то, что очень скоро случится – Первая Мировая война. Фильм как бы показывает нам, к чему привела деспотия отца-тирана, которого очень заботила 'правильность' сексуальной жизни. Невольно задаёшься вопросом: может быть, для империи было бы намного лучше, если бы наследника оставили бы в покое? Иными словами, кто нанёс больше ущерба империи - наследник, который занимался дурачеством или император, который хотел контролировать и держать в ежовых рукавицах всё общество, включая собственного сына? Как показала история, серьёзность и деспотизм, возведённый в квадрат, на выходе приводят к катастрофам и катастрофам мирового масштаба.

Ничто не вечно, никто не вечен, империи тем более. Сколь бы влиятельной, гонористой и норовистой была империя, будь это в века древние или же совсем недавно, те, кто стоял у её истоков, кто её пестовал в ступе собственных величия и значимости, порой чрезвычайно гиперболизированных, годами, а порой и веками, рано или поздно станут свидетелями неизбежного её падения, распада, разложения в это самое землистое ничто, ставшее братской могилой для нареченных уже никем, но ранее бывших всем. Власть пожирает изнутри, власть приводит к концу, к эшафоту — война или революция, переворот или хаос, но как бы не бахвалилась та или иная империя, но век ее недолог и весьма трагичен. Беспрекословная истина, неизбывный урок истории, так и не усвоенный до конца современными власть имущими и в пропасть идущими. За тридцать с лишним лет до того, как Гаврила Принцип совершил роковый выстрел в австро-венгерского эрцгерцога Фердинанда, на родине достопочтенной особы голубых кровей давно уж творились разброд да шатания. Мелкие придворные скандальчики, светские сплетни и слухи были, конечно же, делом обыденным; всяко интересно, чем просто пустопорожнее праздношатание из огня да в полымя. Однако в 1882 году империя была потрясена сразу двумя громкими политическими событиями, увенчанными флером очевидной политической имморальности, но такова любая борьба за власть: или ты оттрахаешь, или тебя, причём в нашем случае секс и власть зарифмовали друг друга, как и в финале этих историй смерть и власть. Империя пошатнулась на своих подгнивающих коленцах, но жить ей оставалось по меркам истории сущие дни. Для венгерского режиссёра Миклоша Янчо история о сексуальном заговоре в недрах бывшей Австро-Венгрии, имевшая место быть, но к семидесятым годам успевшая успешно обрасти тучей нелепиц и околесиц вокруг да около правд и полуправд, стала удобным трамплином для куда как более универсального авторского высказывания о тлене любого имперского сознания, развращенного собственным всевластием и всестрастием. Вероятно, самый скандальный фильм в карьере венгерского режиссёра Янчо, «Частные пороки, общественные добродетели» 1976 года на первых порах кажется эдакой легковесной, нарочито вычищенной от признаков ярко выраженной авторской серьезности и глубокомысленности, исторической зарисовкой скучного бытия императорского отпрыска Рудольфа. Беспристрастно фиксируя его жизненную рефлексию, Миклош Янчо буквально парой режиссёрских мазков даёт понять кто и что из себя представляет будущий заговорщик против короны: типический объект сладострастных утех, пьяный от секса, власти и собственного, признаться честно, мнимого, искусственного, наносного величия. В нём, криво скукоживаясь, отражается и былое величие его отца, более самодурствующегося, чем самокопающегося. Оказывается, впрочем, достаточно лёгких штрихов, чтобы далее фильм стал таять в собственной бессодержательности и бессюжетности, напоенных кислым вином перверсивного эротизма, мускусной похоти, волглого маньеризма. Очевидно, что даже название ленты прямо отсылает к бестиариям маркиза Де Сада, считавшего в духе привычных для него буржуазных парадоксов, что пороки и добродетели суть тождественны друг другу. Порок может быть единственной добродетелью, колыбелью и утешением, спасением и наслаждением там, за шёлковым туманом будуаров, философия которых сводится к гегелевскому принципу Рабов и Господ. И добродетель может стать самым большим пороком, препятствием на пути к саду земных наслаждений. Однако в «Частных пороках, общественных добродетелях» Янчо приоритеты расставлены иначе; как таковых рабов, униженных и унижаемых постфактум своей внутренней природы, в фильме нет. Господа сами становятся рабами таких же господ, но не во имя тотальной муки, а во имя страсти, похоти, потакания своим желаниям плоти. Власть сама себя бичует и линчует, не понимая что это не множественный оргазм, а багровый огонь агонии, предвестие их падения ниц, в кровавый хаос распада. Чередуя акт за актом, нагнетая удушливую атмосферу кошмарной оргии, Янчо низводит понятие власти до уровня тотальной свободы во всем, оборачивающейся так или иначе ничтожностью. Режиссёр при этом с самого начала разделяет пороки и добродетели на сугубо частные, те что им демонстрируются с порнографистским смаком во властных замках, пышных в своей барочной куртуазности, и общественные, которые, впрочем, Миклошем Янчо затенены, вынесены за скобки изощренного генитального нарратива фильма. Янчо, неприкрыто показывая все нижепоясные прелести верхов a la naturelle, о насущных делах низов не думает по сути специально. Доколе власть насилует сама себя анально, орально, втроём, группой и с участием нетрадиционных лиц, народ некогда великой империи находится в вечной спячке своей ненужной добродетели; не зреет в умах обычных Лайошев и Томиславов привычный славянский бунт, увы, это сон разума, породивший с их молчаливого согласия императора и его клику, его выродков и их проституток. И с их же молчаливого согласия все будет рушиться, и лишь тогда эта пустая добродетель сама станет пороком, и оргия будет продолжаться. Оргия тлеющей империи, на костях которой совокупляются друг с другом её сыновья и дочери.