Скромное обаяние буржуазии

На мой взгляд, для того чтобы действительно вникнуть в контекст фильма, нужно окунуться немного в историю Мексики, Испании и Франции. Именно в этих странах Бонюэль жил и снимал множество своих фильмов. Критика современного общества занимает место ключевой темы среди работ автора. Чтобы понять суть порока, обратимся к истории. В 18 веке начинается активная колониальная экспансия испанцев и других Европейских держав. Обнаружив богатую ресурсами мезоамерику, испанская корона подчиняет себе эту территорию посредством института 'энкомьенда'. Эта форма зависимости не предполагала рабства, но достаточно сильно его напоминала. Посудите сами. Корона сдавала помещикам в аренду землю, на которой местные жители работали за бесценок. Помещики за это защищали индейцев (от самих себя видимо?) и даровали им просвещение (за время колониальной экспансии Испании в Мексике построено 12 тыс церквей). Такой размах католичества как в Мексике можно вообще встретить мало в какой стране. Формируется трёхсословная структура общества. Духовенство, землевладельцы (те самые буржуа, креолы), рабочие. Невероятно лицемерно выглядят проповеди местных священников, о недопустимости рабства, о том что труд местных индейцев-прямая дорога в рай. По сути насаждения этих взглядов - лишь манипуляция местными жителями, да и креолами тоже. Подобные ценности призваны сохранить социальную несправедливость, рационализируют неравные и на самом деле неэффективные экономические отношения. О духовном мире в них речи не идёт! 'Кастовая система с опорой на господа бога'. Примерно такую модель кажется готовы принять герои скромного обаяния. Для них священник, конечно, авторитетная фигура. В их обществе он свой поскольку обладает теми же пороками, так же вовлечен в светские и экономические отношения. Желание быть садовников в доме буржуа намекает на его чисто служебную, не духовную функцию. Момент, чтобы занять эту должность он избрал не случайный - хозяева сбегают в сад, чтобы заняться сексом до прихода гостей, этот эпизод как бы намекает на развращенность 'бездуховного' лица. Ещё одна деталь исторического развития Мексики, которую можно соотнести с кино, это повторяющаяся абсурдная сцена, где герои идут по дороге. Колониальное правительство Испании отличалось таким слепым консерватизмом, что долгое время отказывалось даже от строительства дорог в Мексике. Людям приходилось ходить пешком или перемещаться на мулах вплоть до конца 18 века. Нередко это приводило к тяжелым последствиям, таким как голод из-за невозможности быстро доставит в город продовольствие. Этот факт опять же отсылает нас к тому что герои фильма скорее всего бесконечно идут к обеденному столу. Если представить фильм как сон во сне посла Миранды, то возможно его сюжет навеян разыгравшимся посреди ночи аппетитом. А что же Европа? Если перенестись ближе ко времени, когда разворачиваются события фильма. Из недавнего в политической жизни Франции конечно же либеральные движения 1968, так называемый 'Красный май'. Время хаотического отрицания Голлинизма, борьбы за ослабление цензуры, свободу мысли и искусства. В этом контексте высказывание против развращенной буржуазной верхушки, опирающейся на военных (Голль) и духовенство, выглядит особенно актуально. Сюжет с молодой девушкой, террористкой, пришедшей к послу Миранды с пистолетом, намекает нам на подавляемые студенческие протесты. Еще одно политическое высказывание скрывается в юмористической сцене в ресторане. Женщины приходят в кафе и последовательно обнаруживают, что кончился кофе, чай и угостить их могут только водой. Не намек ли это на зависимость Франции от поставок из-за рубежа? Именно в эти годы общественность наиболее активно выступает за экономическую независимость страны от чужих ресурсов (неудивительно, ведь позади послевоенное восстановление в костылем Плана Маршалла). Неслучайно в завершение сцены одна из женщин едет к послу Миранды.

«Скромное обаяние буржуазии» - безусловно, самый известный наряду с «Андалузским псом» фильм Бунюэля, при этом те зрители, которые хотят увидеть в нем некий отвязный сюрреализм в духе Дэвида Линча, как правило, бывают разочарованы. Действительно, эта лента столь филигранно сделана, столь изящна в ней антибуржуазная сатира, что многими она так и остается не прочитана. Собрав в своей картине весь цвет тогдашней французской кинематографии (Сейриг пришла из фильмов Рене, Одран – от Шаброля, Ожье – от Риветта), Бунюэлю удается сделать целую галерею неотразимых и при этом отвратительных в своей слащавости психологических и социальных типажей. Часть фильма имеет композицию матрешки, своего рода сна во сне во сне (что позже вдохновило того же Нолана в «Начале», а Александра Пелевина в «Калиновой яме»). Удачно, без ненужной экспрессии сочетая реалистическое и фантастическое в лишь ему одному доступных пропорциях, постановщик добивается воплощения ситуационистского лозунга мая 1968-го: «К власти приходит воображение». Мне представляется, что именно как отклик на студенческие и молодежные протесты конца 1960-х «Скромное обаяние буржуазии» и следует понимать: молодежь во снах ли она, или в действительности, зримо присутствует в нарративной и символической ткани картины, как едва ли не единственная альтернатива тошнотворной буржуазности. Некоторые символы, пульсирующие в образной системе фильма прочитываются сразу (как например, священник, прислуживающий буржуа, или разнузданность политического и полицейского произвола), другие устроены более сложно (как например колониализм с лукавой улыбкой в исполнении Фернандо Рея). В «Скромном обаянии буржуазии» вполне по-зрительски размещены необходимые для анализа интерпретационные схемы, вмонтированные в сам сюжет, потому фильм воспринимается и понимается легче, чем допустим, «Призрак свободы» или «Млечный Путь», ризоматичные в своей структуре и устроенные почти как альманахи короткометражных скетчей. В «Скромном обаянии буржуазии» композиция более традиционна: здесь абсурдное и фантастическое произрастает из повседневности и быта. Можно сказать, что в данной ленте, как негде в его творчестве раньше, Бунюэль показывает сны, бессознательное, иррациональность человеческого воображения как подлинную альтернативу буржуазным приличиям, лицемерию и рациональности. Весь этот океан фантазмов лежит под тонкой пленкой разума и цивилизованности, то и дело проявляя себя. Иррациональное требует своей социальной и личностной легитимации, в этом смысле, по Бунюэлю, буржуазия как единый организм существует лишь за счет вытеснения всего непонятного за допустимые общественные и психические пределы. Как показал май 1968-го, бессознательное всегда обладало и обладает революционным потенциалом (сам Бунюэль признавался, как он был потрясен, увидев на стенах восставших парижских университетов сюрреалистические лозунги) и открыто противопоставило себя буржуазной нормативности. Странное в мире после 1968-го становится обыденным, привычным, а маргинальность и экстравагантность – нормой поведения. «Скромное обаяние буржуазии» при всей своей видимой компромиссности (это, безусловно, не «Большая жратва», которой также не было бы без фильма Бунюэля) – не просто ансамбль точечных сатирических уколов, но действительно серьезное модернистское произведение, заряженное масштабной социальной критикой. Томные взгляд Стефан Одран, чарующая улыбка Дельфины Сейриг, хулиганское поведение Бюль Ожье, рыцарственность Франкера и Касселя, поведенческая изворотливость Фернандо Рея работают не только для типажной убедительности, в персонажах Бунюэля нет индивидуальности, это настоящие симулякры – эффектные образы без глубины. Да и сам мир обывательщины был бы невыносимо серым и удушливым, как у того же Феррери, если бы Бунюэля оставило чувство такта, вкуса и меры, и он бы «пересолил», уйдя в чистый гротеск. Однако, «Скромное обаяние буржуазии» и сейчас поражает вовсе не кричащим, но при этом ощутимым диссонансом между гламурной обложкой буржуазного бытия (где есть место безупречному этикету, улыбкам и поведенческой утонченности) и той бездной скрытых, часто деструктивных человеческих желаний и влечений, которые революционны по своей сути, каждую минуту угрожая фантому социального порядка, чудом существующему на Западе уже четыреста лет. Май 1968-го показал его хрупкость, а фильм Бунюэля лишь вновь об этом напомнил.