А если это любовь?

В этой истории примечательны два обстоятельства: одно на экране, другое – за экраном. Вмешательство учительницы в частные отношения двух влюблённых мало того, что топорно, так ещё и глупо вовлечением в него другого человека. Вроде как: и воспитательный момент, и поиск союзников в неприглядном деле. Ну допустим, получилось бы у бедной девочки узнать, кто автор и кто адресат записки (не так, как в фильме, а более мирным путём). И что дальше? Она бы ткнула их лицами в листок? Созвала родительское собрание? Устроила бы «показательную порку» перед всей школой? Образ учительницы, конечно, очень примечательный. От милых слов невинной первой любви у неё «потемнело в глазах», при этом записку в руки директору она не отдаёт, упиваясь и тем, как молодая классная руководительница вынуждена вторгаться в интимную сферу, и тем, как она сама делает «нужные» акценты в фразах. А директору-то, в общем, побоку – она, попутно разговаривая с каким-то важным начальством какого-то завода, механически исправляет ошибки в любовном письме. И это учителя, призванные сеять разумное, доброе, вечное. Это они должны со всей требуемой от них деликатностью объяснять растущим душам, что такое любовь – настоящая, не опороченная не сиюминутным гормональным порывом, ни наглым, нахрапистым вмешательством чужих грязных рук. Можно ли было говорить о любви в школе 1960-х? Из фильмов той поры видим, что можно, хотя, как и о многих вещах, довольно издалека, с иносказанием, обобщением «на примерах». Но можно и нужно было! Ну ладно школа – всё же дистанция между учителями и школьниками не всегда позволяет заходить в такие чувствительные сферы. Но почему мать вопрошает плачущую Ксеню: «да ты хоть знаешь, что такое любовь?!», почему она ей этого не объясняла, не рассказывала? Получается, что даже внутри семьи разговоры на такие темы казались неприличными. Да уж, какое тут sex education, когда улица становится и учителем, и судьёй. Дальше клубок надуманной трагедии разворачивается с такой скоростью, что заражает головокружением всех вокруг. Под «трагедией» на этом этапе, конечно, я понимаю всего лишь встречи влюблённых в заброшенной церкви. Почему же всё это произошло? Почему первую любовь заклеймили с таким невероятным остервенением? Здесь мне вспоминается фраза из другого фильма, снятого спустя 12 лет: «не дай Бог быть счастливой в такой исторический момент». Советский гражданин – строитель коммунизма, его главные ценности – труд, самоотверженность и скромность. И неважно, что детей в 1960-е рождалось вдвое больше, чем сейчас, никакого секса. Никаких мечтаний о сильных мужских руках и мягких девичьих бёдрах. Второй момент, обративший на себя внимание уже после просмотра, – история выхода картины. Те, против кого обращена обличительная критика создателей, оказались либо слепы и душевно глухи, либо сделали вид, что не понимают подлинного замысла авторов. Именно они – кондовые ханжи-пуритане, в своём стремлении сохранить скромность и порядочность губящие неокрепшие, незащищённые сердца, столь же грубо и неэлегантно ополчились на вполне состоявшихся, именитых режиссёра, сценаристов и иных создателей, думается, вполне отдававших себе отчёт в том, какую картину они снимают и какой посыл отправляют публике, которая далеко не дура. И авторы победили, конечно, не без подрезок и умолчаний, вызванных, увы, временем. Временем, хотя и оттепельным, но с возвращающимся морозами. Печалит только то, что «во время оно», где всё, что нужно, можно узнать из сети, не ушла неуёмная страсть мещан перемывать кости соседям, знакомым, коллегам, смачно обмусоливая особенно жареные факты их личной жизни, до сих пор не ушла эта обвинительная интонация при общем падении нравственности. И раньше – действительно можно было задать вопрос «а если это любовь?». Сегодня же вопросы другие, гораздо менее приятные.

Картина Юлия Райзмана «А если это любовь?» выходит за рамки простой школьной драмы и поднимает важную тему тотального вторжения в частную жизнь советского человека. Механизмы этого вторжения показаны на примере интимной сферы подростков, наименее защищённой от давления. В основе сюжетной коллизии любовное письмо, обнаруженное учительницей немецкого языка (ее специализация кажется неслучайной: в послевоенном контексте человек, говорящий по-немецки, на бессознательном уровне все еще вызывает неприятие). Вместо того чтобы решить вопрос деликатно, «немка» запускает формальное расследование. Так школа выступает не институтом просвещения, а филиалом государства и санкционирует вторжение в личную жизнь, считая себя вправе расследовать, судить и карать за личные чувства. Однако давление на подростков оказывается не только сверху, но и со стороны окружения: родителей, соседей, одноклассников. При этом в фильме нет карикатурных злодеев. Учителя, директор, родители – все искренне уверены, что поступают правильно, и действуют из лучших побуждений. Но сама логика системы, где не существует границ между личным и общественным, где взрослые убеждены в своём праве регулировать всё, включая чувства, приводит к трагическим последствиям. Пространство новостройки здесь – это не убежище, а продолжение системы контроля. Даже жизнь в собственной отдельной квартире, одной из многих в домино однотипных панелек, не дает желанной приватности и, по сути, оказывается весьма схожей с жизнью в коммуналке. Звукопроницаемость стен, бесцеремонность соседей, не запираемые двери, общий двор, превращённый в деревню с её всевидящими «бабками на скамейках» и публичным осуждением, создают эффект тотальной прозрачности. Жизнь на виду становится нормой и приватность здесь невозможна в принципе. Стилистически фильм наследует традициям итальянского неореализма: честный воздух улиц, внимание к «маленькому человеку», поднимаемая социальная проблематика. Однако это не подражание, а оригинальное переосмысление: советский кинематограф эпохи оттепели нашёл в этой эстетике язык для честного разговора о своих болезнях. И хотя фильм может показаться морально устаревшим, его главный вопрос – о пределах вмешательства общества и государства в жизнь частного человека – остаётся болезненно актуальным, меняются лишь формы вторжения.